Книга Изгнание, страница 102 – Елена Бауэр

Скоро в Париж прибыла Великая Княгиня Мария Павловна, которая оставила постаревшего и расхворавшегося супруга в Санкт-Петербурге объясняться с царской четой по поводу женитьбы сына, пока сама веселилась на приемах французской знати.

XII

Россия бурлила. В попытках успокоить взбунтовавшихся подданных Государь пошел на отчаянный шаг, сделав несимпатичного ему Витте председателем правительства и подписав созданный Сергеем Юльевичем Манифест семнадцатого октября, расширяющий свободы, дарованные в августе. Теперь без утверждения Думы не мог пройти ни один закон. Кроме того, гарантировались свободы слова, вероисповедания и неприкосновенность личности. За собой Царь оставил право Думу распускать и накладывать вето на ее решения.

Однако и этот манифест порадовал лишь некоторую часть населения. Для большинства революционеров либерализм уступок был не в полной мере либеральным, а демократизм недостаточно демократичным. Теперь Витте, который нещадно критиковал и Государя, и многих предыдущих министров внутренних дел, занимавших жесткую позицию по отношению к возмутителям спокойствия, сам оказался лицом к лицу со смутьянами. Его заигрывания с некоторыми представителями революционного движения не имели эффекта. Пришлось либеральнейшему, терпимейшему Сергею Юльевичу прибегнуть к репрессивным методам, чтобы подавить яростные революционные вспышки. Казалось бы, побыв в шкуре второго лица государства, он мог бы пересмотреть свою оценку действий и решений Государя. Но, когда смотришь на мир через призму гордыни, представляешь себя гением, окруженным сонмом посредственностей. Из своего опыта премьера Витте вынес лишь озлобление и незатейливые выводы – все, что было хорошо, это была его заслуга, а что было неудачно или жестоко – в том, безусловно, были виноваты дураки-подчиненные или мерзавцы-коллеги, ну и, конечно, Царь.

Родственники Императора не нашли лучшего момента для своих демаршей, чем смутное время, когда Россию трясло и лихорадило и все ее существование висело на волоске. Так случилось, что в декабрьском, готовящемся к Рождеству и пахнущем корицей Париже одновременно оказались братья и кузены Павла, которые, несмотря на взаимную непереносимость друг друга, все же прибыли в дом в Булонь-сюр-Сен по-родственному поздравить чету изгнанников с рождением дочери Натальи.

— Ну красавица! Ольга Валериановна, какие же дивные у Вас глаза! Дымчатый оттенок крыла Томарес Романова, – рассыпался в комплиментах кузен Павла, Великий Князь Николай Михайлович, носивший в семье прозвище Бимбо.

— Ваше Императорское Высочество, Вы ставите меня в неловкое положение, подчеркивая мое невежество своими энциклопедическими знаниями. Неужели Томарес Романова – это одна из открытых Вами бабочек? – льстила ему в ответ хозяйка дома, которая прекрасно знала, что Великий Князь в свое время увлекался энтомологией. Теперь он серьезно занимался историей. Графиня и об этом знала.

Отдав должное хозяйке дома и умилившись голубоглазой новорожденной, гости быстро переключилась на стенания о судьбе России, перемывая кости Императору и его приближенным.

— Страшно представить, в каком Ники должен был быть отчаянии, ежели принял конституцию, – русский трон всегда был для Павла, младшего сына Александра II, чем-то абстрактным, в связи с чем он, еще недавно отстаивавший абсолютизм перед французами, поймал себя на мысли, что ему, особенно в изгнании, по большому счету безразлично – абсолютная в России монархия или конституционная. Однако он, конечно, осознавал, что для династии и Государя случившееся стало трагедией.