Книга Лучшая принцесса своего времени, страница 111 – Ева Арк

Елизавета же, имевшая большое влияние на своего пасынка, придерживалась строго ортодоксальных взглядов и не испытывала ни малейшей симпатии к немецким или французским реформаторам. Её частым советом матери во время первых волнений во Франции было «наказывать и искоренять ересь». Она отнюдь не была кротким, подавленным и угнетённым существом, каким её принято было представлять, и если бы её жизнь продлилась, она, несомненно, стала бы важной политической фигурой. Унаследовав возвышенный характер своего прославленного предка короля Франциска I, она, несмотря на молодой возраст, имела собственные убеждения и твёрдо их отстаивала. Её воля была сильной, а положение при дворе мужа – влиятельным и почётным. Дон Карлос часто беседовал с Елизаветой о фламандских делах, и французский посол рассказывал, что во многих его беседах с королевой о политике и о союзе с Австрией принц выступал третьей стороной в дебатах. Однажды в этот период дон Карлос сопровождал мачеху во время прогулки по сельской местности, чтобы подышать свежим воздухом и размяться. Заметив, что инфант погружён в глубокую задумчивость, Елизавета поинтересовалась предметом его размышлений.

— Мадам, – ответил дон Карлос, – мои мысли блуждали за двести миль отсюда, в очень далёкой стране.

— В какой стране, монсеньор? – спросила королева.

— Я думал о моей кузине, мадам, – со вздохом ответил дон Карлос, пристально глядя при этом на мачеху.

Елизавета, похоже, никогда не поощряла эти матримониальные замыслы и намёки: она, несомненно, понимала глубину отвращения, испытываемого королём к своему сыну, чьё пренебрежение приличиями возмущало монарха, столь заботящегося о соблюдении внешней стороны жизни. Инфант, однако, всегда уходил от королевы утешенный и успокоенный, он был благодарен ей за сочувствие, в то время как все боялись его и предавали.

— Ходили слухи, будто принц с выражением сильного волнения яростно заявлял, покинув покои своей мачехи королевы Изабеллы, что король, его отец, поступил плохо и жестоко, отняв у него её, – писал гугенот де Ту.

— Он считал её нежной, милой и мудрой, – вторил ему его соотечественник Брантом, – и, по правде говоря, она была одной из самых ярких и несравненных принцесс в мире.

Примерно в середине мая 1566 года герцог Альба, Хуан Манрике и герцог де Осуна явились к Елизавете и сообщили, что у её предшественниц, испанских королев, был неизменный обычай составлять завещания на шестом месяце беременности, и стали умолять королеву, чтобы она соблюла этот обычай. Елизавета приняла их с величайшей любезностью и сразу же согласилась на это предложение. Фуркево, однако, сильно возмутился, когда услышал об этом, ибо, по его словам, это было неслыханным и постыдным предложением в ситуации королевы. Ещё во время своей болезни в 1564 году Елизавета составила завещание, в котором по желанию мужа завещала всё, чем владела, Екатерине Медичи. Этот документ, как было известно Фуркево, всё ещё существовал, и ему, несомненно, казалось ненужным заставлять королеву изменить завещание.

— Я высказал свои соображения Её Величеству, – писал настырный посол, – и снова напомнил ей о том, чем она обязана королю и Вам, мадам, предположив, что, возможно, было бы желательно, чтобы она снова по новому завещанию оставила всё тем, кого любила.