Книга Лучшая принцесса своего времени, страница 109 – Ева Арк

— Мадам, я заверяю Ваше Величество, что вчера я видел, как король выказывал большую любовь, которую он питает к своей супруге, с такими почестями, уважением и знаками внимания, как будто был любовником Её Величества, а не её мужем. Он оказывает ей те же почести на публике, что и наедине, и каждый день проводит с ней добрых два часа в её апартаментах. Дай Бог, чтобы их католические величества еще долго пожинали плоды такого удовольствия от общества друг друга!

Принимая во внимание деликатное положение королевы, по приказу Филиппа были отменены многие деспотические обычаи испанского двора. Также был устроен большой бал, с которого королевская чета удалилась около одиннадцати. Когда Елизавета обедала на публике, она сидела под навесом, в то время как главная камеристка и её дворецкий располагались за её креслом. Первая дама, герцогиня Альба, подавала ей воду в серебряном тазу и полотенце с золотой бахромой в конце трапезы. Карлик Монтень стоял по левую руку от королевы и развлекал её своими шутками и насмешками над придворными. А вокруг стояли её кавалеры и дамы. Придворные говорили, что, пока королева обедает, их дело состояло не в том, чтобы прислуживать ей, а в том, чтобы флиртовать с её дамами, дабы те не изнывали от скуки.

Однажды, в начале февраля 1566 года, во время одной из таких публичных церемоний дон Хуан Манрике в разговоре с Елизаветой заявил, что корона Франции должна по праву принадлежать Филиппу II, как потомку Отто, герцога Бургундского. Но особенно её рассердило утверждение дворецкого, что единственную дочь французского короля Людовика Х из династии Капетингов бессовестно лишили права на корону, состряпав так называемый Салический закон, благодаря чему королём стал Филипп Валуа, предок Елизаветы.

После обеда карлик Монтень побежал сообщить об этом инциденте французскому послу. Фуркево же написал обо всём Екатерине, добавив, что дон Хуан Манрике почерпнул свои знания из клеветнической брошюры, высоко ценимой при испанском дворе, которая была опубликована в Риме во время понтификата покойного папы. Екатерина выразила большое неудовольствие дерзостью дворецкого дочери, заметив:

— Я убеждена, что королева, моя дочь, не потерпит больше, чтобы во время её трапезы делались такие оскорбительные высказывания, и сделает виновному замечание.

Тем не менее, Елизавета ничего не предприняла, зная, что её супруг придерживается по вопросу престолонаследия того же мнения, что и её дворецкий. Поэтому Хуан Манрике сохранил свою должность.

Здоровье королевы оставалось в отличном состоянии, и она смогла участвовать в празднествах, устраиваемых при дворе весной 1566 года. Среди других развлечений был турнир, на котором председательствовала Елизавета. Дон Карлос, тем временем, продолжал любезничать с мачехой и снова поклялся разделить своё будущее наследство с её потомством. Инфанту в любое время суток разрешался доступ в покои королевы, чем он часто пользовался в качестве утешения. В течение беременности Елизаветы дон Карлос, похоже, был более сговорчивым, чем обычно, хотя его дворецкий, принц Эболи, внимательно следил за своим подопечным, и его корреспонденция, по-видимому, тоже просматривалась. В то же время, король сделал всё возможное, чтобы окружить своего сына подходящими приятелями, которыми были дон Хуан Австрийский, эрцгерцоги Рудольф, Альберт и Эрнест, Александр Фарнезе, и герцог де Пастраны, сын Руя Гомеса. Впрочем, те не выказывали особого расположения к инфанту из-за его буйного поведения, а также вспыльчивого и ревнивого характера. Особенно дона Карлоса возмущала та благосклонность, с которой король относился к его юному дяде, и он сразу вспыхивал, когда в его присутствии делался намёк на будущие подвиги, ожидаемые от дона Хуана. Их ссоры были печально известны. В гневе дон Карлос употреблял самые оскорбительные эпитеты в адрес Хуана Австрийского. Однажды инфант даже назвал его «ублюдком и нищим». Александра Фарнезе он ненавидел из-за его высокомерия и сарказма, а также из-за того, что его мать, Маргарита Пармская, была назначена Филиппом наместницей Нидерландов, то есть, как выразился дон Карлос, узурпировала должность, которую он жаждал и считал своей по праву. В то же время беспечный нрав эрцгерцога Рудольфа и его пристрастие к изучению алхимии и оккультных наук служили инфанту постоянной темой для насмешек. Что же касается маленького герцога Пастраны, сына Руи Гомеса, о происхождении которого любили сплетничать придворные, то дон Карлос изгнал его из своей свиты как отпрыска своего злейшего врага, уничтожить которого он поклялся. Герцог де Фериа, капитан телохранителей, стал ещё одной жертвой безумных предрассудков инфанта. Альбу он тоже, как известно, не переваривал. Всех этих государственных деятелей и воинов, чей гений тогда и впоследствии украшал царствование Филиппа II, он настроил против себя. Смерть короля, однако, могла в любой день посадить дона Карлоса на трон, и у тех, кто навлёк на себя его недовольство, не было причин сомневаться в том, что он вряд ли воздержится от приведения своих угроз в исполнение. Только однажды он удостоил отца своим почтением. Во время въезда Филиппа II в Вальядолид 28 марта 1556 года дон Карлос внезапно выхватил знамя у дона Антонио де Рохаса и, размахивая им, воскликнул: