Книга Дочь фортуны, страница 142 – Исабель Альенде

Громила заливала в пациента алкоголь, пока тот не отключился, а Элиза тем временем дезинфицировала нож, нагревая до красноты. Она велела усадить Джека на стул, смочила его руку в тазике с виски и положила на край стола, отставив гангренозные пальцы в сторону. Элиза пробормотала магическую молитву няни Фресии и, подготовив себя, сделала знак голубкам, чтобы те крепко держали пациента. Она приставила нож к черным пальцам и нанесла один уверенный удар молотком; острие погрузилось в плоть, беспрепятственно обрубило кости и впилось в стол. Джек испустил утробный рык, но он был до того проспиртован, что даже не пришел в себя, когда Элиза накладывала швы, а Эстер бинтовала. Через несколько минут пытка закончилась. Элиза смотрела на ампутированные пальцы и боролась с тошнотой, женщины перекладывали Джека на тюфяк. Бабалу Плохой, который все это время держался как можно дальше от стола, робко подошел, сжимая свою детскую шапочку в руке.

— Да ты настоящий мужик, Чиленито, – восхищенно пробормотал великан.

В марте Элизе тихонько исполнилось восемнадцать лет, и она все еще ждала, что рано или поздно на пороге появится Хоакин, как, по утверждению Бабалу, поступил бы любой мужчина на сто миль в округе. Мексиканец Джек за несколько дней восстановил свои силы и однажды ночью скрылся, ни с кем не попрощавшись; рана его еще не успела зарубцеваться. Вел он себя очень скверно, и все в бараке обрадовались, когда он ушел. Джек мало говорил и был всегда на взводе, держался нагло, закипал из-за малейшего, им самим выдуманного повода. Он не выказывал никаких признаков благодарности за заботы обитателей барака, – наоборот, придя в себя после алкогольной анестезии и узнав, что ему ампутировали два пальца, необходимые для стрельбы, мексиканец принялся браниться и угрожать, поклялся, что сукин сын, изувечивший ему руку, заплатит за такое дело собственной жизнью. И тогда у Бабалу кончилось терпение. Он подхватил мексиканца, точно куклу, вздернул на высоту своего роста, посмотрел в глаза и произнес тем медоточивым голоском, который у него предвещал вспышку ярости:

— Это был я, Бабалу Плохой. Ты чем-то недоволен?

Как только прошла горячка, Джеку захотелось попользовать голубок, потешиться в свое удовольствие, но девушки его решительно отвергли: они не собирались ничего давать даром, а карманы Джека были пусты – девушки же сами его и раздевали, чтобы уложить в лохань в ту ночь, когда он явился весь заледенелый. Громила Джо взяла на себя труд объяснить: если бы ему не отрубили пальцы, Джек лишился бы либо руки, либо жизни, посему ему бы стоило благодарить небеса за то, что он попал под эту крышу. Элиза не позволяла Тому-без-Племени приближаться к этому дядьке, а сама подходила, только чтобы передать еду или сменить повязку: запах злодейства был для нее вполне реален и внушал отвращение. Бабалу тоже терпеть не мог Джека и, пока тот еще жил в бараке, вообще с ним не разговаривал. Гигант относился к голубкам как к сестрам и впадал в ярость, когда Джек заводил с ними свои грязные разговорчики. Самому Бабалу даже в случае крайней нужды не пришло бы в голову воспользоваться профессиональными услугами своих подруг – для него это было как кровосмешение, а если естество начинало его донимать, он ходил в дома конкурентов и предупредил Чиленито, чтобы и тот поступал так же в том маловероятном случае, если вдруг исцелится от своих девчачьих манер.