Книга Шестое чувство судьбы, страница 104 – Наталья Барикова

— Это что такое? – заорал особист спустя минут пятнадцать, тряся перед моим лицом исписанными мной бумагами.

— Признание, – пожала я плечами.

— Какое к черту признание? Вы пишете, что одна оперировали полковника, в близких отношениях с фон Вебером тоже вы состояли, и жизнь вы ему сохранили, а Елена вас отчаянно уговаривала не делать этого. Это что такое я еще раз вас спрашиваю? – брызжа слюной вопил он на весь кабинет.

— Это правда, – ответила я.

— Да какая это правда? Вот здесь правда! – протянул мне лист бумаги особист. – Алексей, ваш артист из бригады, подробно обо всем написал!

— То, что он написал, все ложь от начала и до конца. Он отомстил мне таким образом за то, что я уговорила тогда остаться всех нас взамен пленных. Он винит меня в том, что его невесту, Катю, увез в Берлин один из офицеров. Он еще в городе пообещал мне отомстить, да только вот решил отомстить так, чтобы я не только за свою жизнь переживала, а еще и за своих близких людей. Поэтому он и сказал, что моя подруга имела связь с офицером, а Игорь оперировал.

— Хорошо, а вот здесь написано уже другим человеком, что оперировал именно Игорь, – протянул он мне еще один исписанный лист. – Как вы это объясните?

— Если это донос того мужика, который там роль старосты исполняет и бегает на два фронта, то он ничего не видел. Разве только то, что Игорь прошел вместе со мной в операционную. Да, он был там, но наотрез отказался мне помогать, поскольку знал, что оперировать такого человека – это измена родине. Я просто хотела, чтобы он был рядом и не более, и до последнего надеялась, что он поможет, но Игорь наотрез отказался брать в руки скальпель. Так что вот вам правда. Хотите принимайте, хотите – нет. Послушаете этих, – кивнула я на бумаги, – жизни невинные загубите. Так что вам решать. Но на суде я буду говорить так, как написала.

— Ох дура ты, дура, – проговорил особист, пряча все показания в папку. – Один же черт всех вас расстреляют. Я ведь докажу, что ты просто взяла на себя всю вину, чтобы они были свободны.

— Ваше право, но я буду до последнего стоять на своем, – огрызнулась я, и особист встав наотмашь ударил меня по лицу.

— Ненавижу таких как ты! Подстилка немецкая! В то время, как такое в стране творится, а вы в постели кувыркаетесь! Актриса она…шалава ты! – схватил он меня за плечо и позвав охрану приказал отвести в камеру.

Оказавшись в довольно-таки большой сырой комнате с решетками на окнах, я поздоровалась с такими же сидящими здесь и ждущими решения суда женщинами, затем устало опустилась на скрипучую крайнюю кровать.

— Ну чего, мать, а тебя за что? – подошла ко мне женщина в старом потрепанном пиджаке черного цвета и некогда красивом цветастом платье из дорогого шелка.

Окинув эту симпатичную женщину взглядом, я взяла у нее протянутую мне сигарету, и закурив блаженно закрыла глаза. Затем рассказала ей вкратце причину моего такого падения с пьедестала и когда она лишь печально кивнула в ответ на мой рассказ, задала ей встречный вопрос.

— А я из-под оккупации приехала к сестре. Думала вот она, свобода! Да не тут-то было. Один из наркомата ко мне полез было, а я его огрела по голове. Он в больницу попал, да со злости и сказал, что я его убить хотела. Меня сюда, и тогда докопались, что я и немецкий отменно знаю, и под оккупацией жила, у генерала тамошнего немецкого тогда полы в доме мыла. Ну вот так и попала в разряд врагов народа. Прям смешно, нашли предателя Родины, – откинувшись на подушку и выпуская густой клубок дыма проговорила она. –Тряпку таскала и немецкий знаю, уже предательница.