Книга Шестое чувство судьбы, страница 103 – Наталья Барикова

— И в чем состоит суть этого доноса, – я даже не захотела брать в руки эти паршивые бумаги.

— Да как в чем. В том, что вы, Софья Алексеевна, спасли тогда одного полковника, которого наша армия столько пасла и с таким трудом организовала на него нападение. А вы, голубушка, принимали участие тогда в хирургической операции, благодаря которой он выжил и был переправлен в Берлин. Ах, да, еще забыл, вы ведь не одна тогда оперировали его, вам помогал еще и ваш, жених, так ведь теперь? Игорь Андреевич. Но с ним я позже разберусь, он пока воюет, так пускай воюет, вдруг ему повезет, и он кровью искупит предательство своей Родины. Это ж надо! Полковнику немецкому, на счету которого тысячи и тысячи жизней наших бравых ребят, а вы так раз, и жизнь ему подарили. Нехорошо, Софья, ой нехорошо!

— Вы сами знаете, что мы не по своей воле, – строго ответила я.

— А по чьей же воле? Уж не по немецкой ли воле вы за скальпель взялись? А? – заорал он на меня.

— Не кричите на меня, – ответила я, едва сдерживая злость. – А в чем Лену обвиняют?

— О! Это другая уже песня. Ее обвиняют в связи с другим полковником немецким, неким Вольфгангом фон Вебером, с которым она постель делила все то время, пока вы были в городе. И мало того, вы ведь ему на пару с Еленой жизнь сохранили, когда уходили оттуда, и он у вас в руках был. Вы специально своих друзей тогда отправили вперед, а сами сделали вид, что разберетесь с этим немцем. Но нет, не разобрались и сохранили ему жизнь. Алексей тогда вернулся за вами и все видел.

Я мысленно взвыла, понимая, что этот черт знал слишком много, чтобы можно было выйти нам сухими из воды. Тягучее, липкое и противное чувство беспомощности окутало меня, ведь я понимала, что теперь все. Все и мне, и Лене, которая так боролась сейчас за свою жизнь в белоснежной больничной палате. Да только, видать, зря боролась. Потому как дальнейшая наша с ней судьба готовила нам кое-что похуже смерти. И еще Игорь, по моей вине взявшийся тогда за операцию, он тоже теперь не имел абсолютно никакого будущего, потому, что сидящему передо мной человеку абсолютно бесполезно было доказывать то, что мы были вынуждены поступать так или иначе, что Ленка ведь не по своей воле в постель к немцу легла, что оставили мы его в живых только потому, что он о нашей же подруге пообещал позаботиться. Но ему, этому паркетному, лощеному особисту разве докажешь что? Он сидел и радостно потирал руки, поскольку каждый из нас был для него еще одной галочкой в послужном списке. А как же, невесть каких злостный вредителей раскрыл.

— Раз вы все знаете из этой писульки, что вы хотите еще и от меня?

— Признание, дорогая Софья Алексеевна. Чистосердечное признание и может быть тогда вас не зашлют уж слишком далеко. Хотя это вряд ли. Но всегда есть надежда, чем черт не шутит. А теперь пишите, – протянул он мне бумагу и ручку.

Посмотрев на чистый лист бумаги, на котором я должна была нарисовать свою дальнейшую судьбу и поразмыслив, взяла со стола ручку и стала писать. Написала я ни много ни мало целых три листа, и когда протянула особисту, тот снисходительно потрепал меня по плечу и уселся читать. Я все то время, пока он молча изучал мою писанину, смотрела в окно на жизнь, мелькающую за его стеклом, зная, что скоро лишь ее наблюдение будет моей отрадой.