Книга Серена, страница 62 – Рон Рэш

Серена выбралась из нижнего белья. Поедая жену глазами, Пембертон невольно задумался, наступит ли такое время, когда ее нагота перестанет его оглушать. Не в силах вообразить подобную нелепость, он рассудил, что красота Серены подобна неким законам математики и физики, непреложным и неизменным. «Во всей красе она нисходит»^[18]. Слова, произнесенные много лет назад голосом учителя, сухим как меловая пыль, душившая воздух школьного класса, – часть стихотворения, на которое Пембертон обратил внимание лишь для того, чтобы высмеять его сентиментальность. Но сейчас он признавал истинность образа, ибо красота Серены была в точности такова – и мир берег эту красоту, окружал своей защитой, позволяя оставаться незамаранной.

После страстного соития Пембертон долго лежал, вслушиваясь в тихое дыхание Серены, которое мешалось с шумом бьющего по крыше дождя. Теперь она спала крепко: по ее словам, погружалась в такие глубины, куда уже не доставали кошмары. И так было с той поры, как она провела почти двое суток в конюшне с орлом: в те две бессонные ночи кошмары тоже приходили, но так и ушли ни с чем, подобно призракам, которые обнаружили дом, где некогда пугали обитателей, внезапно опустевшим.

Ночью дождь прекратился, и к полудню в лазурном небе не осталось ни единого облачка. Гэллоуэй называл вылазку разведкой, а не охотой: им предстояло искать следы или помет, тушу свежеубитого оленя с вырванным сердцем, – но на всякий случай Пембертон достал из ружейного шкафа в холле винтовку.

Подойдя к конторе, он увидел на крыльце не только самого Гэллоуэя, но и его мать. На ней было то же строгое платье, что и прошлым летом; лицо выглядывало из недр черного атласного чепца, будто из пещеры. Сабо старухи были выточены из красноватой древесины, похожей на кедр. Выглядела она отчасти комично, но в то же время, как ощутил Пембертон, в ее облике проглядывало и какое-то приводящее в замешательство инобытие, которое витало в этих горах и не подчинялось доводам рассудка.

— Она любит прогуляться в такой прекрасный денек, – объяснил Гэллоуэй. – Говорит, это согревает кости и помогает крови течь живей.

Пембертон подумал, что под «прогулкой» следопыт разумеет крыльцо конторы, однако, стоило ему подойти к «паккарду», слепая старуха тоже заковыляла к машине.

— Она же не поедет с нами?

— Бродить по лесу мама не станет, – заверил его Гэллоуэй. – Только прокатится.

Не дав Пембертону и шанса возразить, лесоруб распахнул заднюю дверцу «паккарда» и помог матери устроиться на заднем сиденье, после чего сам уселся рядом с хозяином.

Проехали несколько миль в сторону Уэйнсвилла, затем свернули на запад. Старуха сидела прижавшись лицом к стеклу, но Пембертон не мог и вообразить, что способны различить за окном ее больные глаза. Той же дорогой, которой они проезжали, из церкви возвращались семьи – одни пешком, другие на повозках. Когда «паккард» проезжал мимо, местные горцы привычно опускали глаза, чтобы не встречаться с владельцем взглядом: напускная почтительность, несколько смазанная их нежеланием прижаться к обочине, уступив дорогу машине. Когда путники въехали в Брайсон-Сити, Гэллоуэй ткнул пальцем в витрину лавки под красного цвета вывеской «Аптека-закусочная Скайлера».

— Здесь надо на минутку притормозить, – сказал он.