Книга Серена, страница 65 – Рон Рэш

— Как они кричат? – спросил Пембертон.

— Похоже на детский плач, – сказал Гэллоуэй, – только через пару секунд он резко смолкает, будто младенцу горло перерезали. Достаточно всего раз услышать, и запомнишь навсегда. Весь загривок дыбом встает, как иглы у дикобраза.

Они зашагали обратно, поднимаясь по хребту, и щебет речушки постепенно затих позади. Через несколько минут показалась хижина Кепхарта.

— Интересно, держит ли шериф свой порох сухим или болтает впустую? Может, выясним? – предложил Гэллоуэй.

— В другой раз, – покачал головой Пембертон.

— Хорошо, – сказал лесоруб, сворачивая направо и перепрыгивая через небольшой ручей. – Тогда нам сюда. Но сперва я захвачу немного воды из того родника. После конфет маме непременно захочется пить.

Когда они подошли к роднику, Гэллоуэй достал из заднего кармана жестяную коробку из-под табака и выколотил из нее оставшиеся крошки. Пока он наполнял жестянку студеной водой, Пембертон смотрел на хижину за деревьями. Место топографической карты на бочонке заняла шахматная доска, и Кепхарт с Макдауэллом не сводили с нее глаз. Один из гарвардских товарищей Пембертона по занятиям фехтованием познакомил его с шахматами, объявив их умственным сражением на рапирах в противовес телесному. Так или иначе, Пембертон посчитал чересчур утомительными черепаший темп игры и сковывающую недвижность участников поединка.

Партия близилась к концу, и на доске оставалось не более десятка фигур. Макдауэлл опустил большой и указательный пальцы на оставшегося коня и сделал свой ход: его движение вперед-налево ставило под угрозу короля Кепхарта, но одновременно приводило коня под удар ладьи. Пембертон решил было, что шериф ошибся ходом, но Кепхарт, похоже, видел опасность и с явной неохотой забрал коня ладьей. Шериф перевел ферзя на другую сторону доски, и лишь тогда Пембертон понял его замысел. Кепхарт сделал последний вынужденный ход, и партия была завершена.

— Идемте, – позвал Гэллоуэй, с осторожностью поднимая жестянку так, чтобы не расплескать воду. – У меня есть дела поважнее, чем смотреть, как взрослые мужики играют в бирюльки.

Они двинулись дальше и нашли мать Гэллоуэя в точности там, где оставили. Единственным признаком того, что за все это время она хоть немного шевелилась, был смятый бумажный пакет у нее под ногами.

— Мама, я принес свежей родниковой воды, – с любовью сказал Гэллоуэй и поднес жестянку из-под табака к темным морщинистым губам старухи.

Та взахлеб, с причмокиванием начала пить; сын осторожно наклонял жестянку, потом убирал ее, чтобы мать проглотила очередную порцию, потом вновь подносил посудину к губам, – пока вся вода не была выпита.

На обратном пути в лагерь Гэллоуэй неотрывно глядел в свое окно, обозревая панораму гор Смоки-Маунтинс.

— Не волнуйтесь, – сказал он спутнику. – Мы еще добудем вам пантеру.

Остаток маршрута они проехали молча, следуя гудронированной дороге, петляющей по горным склонам. За окраиной Брайсон-Сити горы вздыбились, словно делая последний глубокий вдох перед тем, как медленно выдохнуть и осесть по направлению к долине Коув-Крик.

Когда они въезжали в лагерь, Пембертон заметил зеленый пикап, оставленный рядом с лавкой. На платформе кузова было кое-как укреплено шаткое деревянное сооружение с высокой конической верхушкой и широким раструбом внизу, напоминавшее то ли большую собачью будку, то ли крошечную часовню. Черные буквы на боковой стенке гласили: «Р. Л. Фризелл – Фотография». Пембертон с интересом наблюдал, как фотограф выносит из походной мастерской штатив и камеру и монтирует оборудование со сноровкой человека, давно занятого своим ремеслом. На вид Фризеллу было под шестьдесят; он носил помятый черный костюм с широким строгим галстуком. На серебряной цепочке качалась лупа – инструмент, носимый владельцем с тем же апломбом, с каким врач вешает на шею стетоскоп.