Книга Серена, страница 189 – Рон Рэш

— Ваша жена не хотела, чтобы вы страдали пуще необходимого, – заметил Гэллоуэй, – но я не возьмусь подарить вам скорую смерть после того, как расправился с шерифом. Тяжеловата ноша даже для моей совести.

Кривое лезвие опустилось, рассекая передний карман на брюках Пембертона; на землю выкатилась двадцатидолларовая золотая монета, которую Гэллоуэй тут же подобрал.

— А вот это я забираю, – объявил он, убирая монету в карман. – Сдается, я честно ее заработал.

— Разве пантера существует? – пробормотал Пембертон.

— Через пару часов выясните наверняка, – сказал Гэллоуэй и кивнул в сторону парка: – Кошка явится из-за хребта в той стороне, слева от нависающего утеса. Она учует запах вашей крови и вскоре спустится, чтобы проведать.

Подняв с земли свой мешок, однорукий забросил его на плечо и направился прочь через луг – все тем же неуклюжим шагом. «Я хорошо запомню эту походку вразвалочку, – пообещал себе Пембертон. – Чтобы вспомнить о ней в тот самый миг, когда прикончу его».

Застыв на месте, Гэллоуэй вдруг развернулся:

— А ведь верно! Мне было велено передать еще кое-что: ваш гроб будет сделан по особому заказу и доставлен сюда аж из Бирмингема. Ваша супруга сказала, что не желает оставаться перед вами в долгу.

Через несколько минут охотник скрылся в лесу. Темный силуэт пару раз мелькнул в просвете между деревьями, а некоторое время спустя Пембертон увидел, как Гэллоуэй одолевает тропинку, вьющуюся выше по склону. Затем однорукий окончательно пропал из глаз.

Пембертон потянулся к золотой цепочке карманных часов и тянул, пока те не выскочили из кармана. Когда золотая крышка открылась, на землю выпало два маленьких стеклянных полумесяца, но сам механизм работал исправно. Стрелки указывали на цифры «три» и «шесть». Пембертон стал следить за почти неприметным движением минутной стрелки по циферблату в сторону семерки: сосредоточив все внимание только на ней, он надеялся, что ставший зримым ход времени сумеет как-то повлиять на ситуацию.

Однако боль была слишком сильной, чтобы позволить ему отвлечься дольше чем на несколько секунд. Ломота в чудовищно распухшей ноге докатилась уже до бедра; в мышцах свирепствовали спазмы, словно конечность в отчаянии силилась выдавить из себя яд. Живот у Пембертона вздулся, и он даже обрадовался приступу тошноты, надеясь, что рвота выведет наружу хоть часть отравы, но так и не сумел извергнуть из себя ничего, кроме лужицы крови. Ребра и сломанная лодыжка тоже болели, но такую боль еще можно было вытерпеть, как и жажду. Но прежде чем выбраться из заросшего травой ущелья, Пембертону придется еще несколько часов мучиться, дожидаясь, пока действие яда не ослабеет хоть немного.

Пембертон подвинулся, чтобы обратить лицо к западу. Пытаясь занять мысли чем-то помимо боли, он смотрел на горы Смоки-Маунтинс, терявшиеся в Теннесси. «Интересно, сколько всего миллионов досковых футов древесины росло на этих склонах?» – спросил себя лесопромышленник. Тошнота вернулась, и землю окропила свежая струя ярко-алой крови. Во рту появился кисловатый привкус меди, и Пембертон стал думать о медных жилах и о россыпях драгоценных камней в недрах Смоки-Маунтинс. Мыслями его завладела, в частности, долина Кейдс-Коув, где реликтовые желтые тополя так пока и не были вырублены. В голове зазвучала слышанная от рабочих песня о Большой Леденцовой горе; мелодия отвлекла его от боли еще на несколько секунд, прежде чем окончательно рассеяться.