Книга Голое поле, страница 128 – Галина Калинкина

Витавшая в воздухе 1914 года всеобщая одухотворенность, священное единение, упоенность войной рассеялись, осев пеплом в сердцах и душах к году 1916-му.

Дом трезвости жил деятельной ежедневной жизнью, но при том общая оцепенелость и подавленность росли ото дня в день. То и дело приходилось унимать чьи-то слезы и ссоры, у персонала кого-то отпевали, а кто-то и без вести пропадал. В глаза бросалось нарастающее количество белого и красного цвета: забинтованные конечности направленных на восстановление в больницу раненых с проступающей на бинтах кровцой. Доктор Вепринцев утешал себя осознанием, что главное все-таки происходит, движется, приближает развязку, а лучшее все-таки наступит. И каждый добредет до собственного долженствующего конца. Всем выпишут подорожную. Никто безбилетником не останется.

Арсений Акимович полюбил заходить в палаты к унтерам. Унтера неминуемо шли на поправку, кто быстрее, кто медленнее, и вечерами обсуждали возвращение на фронт. В Доме трезвости уход им обеспечили преотличнейший, лучше, чем в профильном по ранению госпитале неподалеку, в Лефортове. Лефортовская лечебница для военных переполнена и едва справляется с наплывом калеченных. Доктору нравилось не то чтобы толковать с унтерами сводки или слушать окопные байки, а, главное, видеть здоровые глаза, без чертовщины в зрачках. Унтера, повидавшие в боях всякое, казались при том свободными от психопатии, разлагающей умы и души некоторых гражданских. В городских собраниях, на митингах, в театрах, в городской бане – всюду ощущалось состояние самоподзавода, истеричности и излишней экзальтации.

«Уксусников» выписали. Но поступали новенькие с разного характера травмами. За покушения на собственное тело их признавали душевнобольными и развозили по психиатрическим лечебницам. Так на Преображенский Камер-Коллежский попали двое с обширными гнойными поражениями кожи: один сумел ввести себе под кожу карбоновую кислоту, другой – постное масло. Третьего доставили с опухолью груди, оказалось, втирал в грудь табак. Попадались и неопытные симулянты, разгонявшие сердце настойками и отварами; как действие отвара заканчивалось, сердце приходило в обычный ритм. Перед доктором вставала проблема: уведомлять полицию и армейский комиссариат о «выздоровлении» таких пациентов или скрывать подобные факты. Лишних сношений с инстанциями он не любил. Но и бесконечно держать притворщиков на довольствии не имел права. Как правило, намекал на добровольный уход из больницы. Таких «бегунов» потом разыскивали или делали вид, что разыскивают. Но их не становилось меньше, и в Доме трезвости все новые «увечные» звались «уксусниками». Некоторыми нынче и тюремное заключение принималось за благо, лишь бы на фронт не попасть.

Из «стареньких» в Доме трезвости с начала войны остались трое: Поэт, Метранпаж и Черепахов. Первым оставил лечебницу Чуйко по прозвищу Солдат. Он рвался в армию, не скрывал, что уйдет. Усиленные меры по охране здания и двора не принесли результата. В записке кривым почерком выведено: «Родину иду защищать. Пить не буду. Доктора не вините. Планида у меня такая». Вслед за ним исчез Ямщиков, незаметно, грозовой ночью, не оставив записок или объяснений на словах. За неделю до того объявились его односельчане, с виду ломовики, навещали два дня подряд, шушукались в сенях и на крыльце, поскольку далее комендант их не пущал. Ямщиков исчез вместе с казенной простыней и наволочкой, куда, должно быть, сложил свой скарб и продукты из кухни, каких не досчиталась утром кухарка. Пациента Календарёва неожиданно забрали в семью, под домашнее наблюдение. На радостях тот записал в собственный бумажный календарь новый праздник – «Памятный день высвобождения из плена психички на Преображенском валу».