Книга Голое поле, страница 130 – Галина Калинкина

Иногда у доктора прокрадывалась мысль, что в стенах психиатрической клиники атмосфера более здравая, чем за ее стенами, где люди словно разом обезумели, проникшись войной, полюбив смерть, правда, не свою, а чужую. Разговоры с унтерами об устройстве русской армии, утешения сиротеющего персонала, прием новых «уклонистов» настойчиво вовлекали его в ту жизнь, которой он бежал. Доктор прятался от войны за профессию, но война его догоняла. И не одними крестами на кителях фронтовиков-прохожих, не белым марлевым цветом с красными брызгами, но и вопрошающими глазами тех редко встречающихся ему людей, что давно, как и он, догадались о Большом Обмане, подтасовке патриотизма, бессмысленности войны, ее кровожадности и бесплодности, о ее Большой Крови. Испытующие глаза дочери, племянника и его друга – Тулубьева, вопрошали у старшего: как же вы допустили-то, как решились пойти против Бога? И если Жене и Валентину он знал, что отвечать, то на немые вопросы и молчаливый, срезающий взгляд Тулубьева ответить старому доктору было нечего.

Родион Тулубьев после встречи с Евгенией в квартире Даламановых в Дом трезвости ни ногой. Боялся, она окончательно прогонит, оборвет последнее из возможного. Стыдился своей ненужной, неловкой правдивости. Клял себя за неуклюжесть в той ситуации, а верни назад, снова не удержал бы стихийного признания. С Апостолом Петром они встречались у Руин под Арсенальной башней, от Итальянского грота гуляли Александровским садом, выходили к набережной. Гранитные берега помогали думать, не допускали лжи и легкости настроения, давали для разговора настрой суровый, хладнокровный, разворачивающий к сути событий, от которых Москва упорно отгораживалась, занимаясь ими, но не возводя в единственно насущные. Родиону нетраурность города претила. Но не в его духе клеймить, кликать беду на головы глупцов, недальновидных или ловкачей. Не в его правилах призывать аэропланы с бомбами на дома беспечных мирян, привыкших за два года к сводкам с фронтов, в 1916 году ощущающих войну, как нечто злое, но происходящее не с ними, где-то далеко. Кого не спроси, всякий ответит: мы против войны, господа; всякий отстранится. Но, смотришь, тот же «невоинственный» входит в патриотическое общество «Вольный земский союз интендантства», на благотворительных вечерах собирает пожертвования для фронта и поставляет в армию скобяной товар. Мелочь, подковка, не порох же, не селитра, не пули. В собственных глазах такой господин растет, делая якобы благое дело и не задумываясь, что питает войну, умерщвляя с ее помощью мир.

С Валечкой велись долгие разговоры над водами Москвы-реки и радовало понимание, слитность мыслей. Валентин делился мыслями о совершеннейшей для себя невозможности воевать, возникшей в его неудачном детском кадетстве и укрепившейся в коротком вояже в действующую армию. Но Валечка мучился даже своей службой на заводе по изготовлению авиационных моторов, где исполнял обыденные десятницкие обязанности, а все же не есть ли и то работа на всеобщую гибель? Не есть ли и он сам убийца света?

Их долгие прогулки по набережной, откровенные признания в своих сомнениях обоим давали осмысленность, ощущение живости душ и собственного «я» в атмосфере кровожадных лозунгов и насаждения оголтелой патриотичности, когда не кричавший во сне «Все для фронта! Все для победы!» легко мог бы стать изгоем, а то и предателем.