Книга Голое поле, страница 125 – Галина Калинкина

— А вот в чем. Пошел с радостью, не разобравшись, на волне патриотического подъема… А потом остыл. Да тогда и убедился: всякая война есть гадость. Всякая война против человека. Человек для меня важнее.

— Да, кровь, большая кровь. А что же, голубчик Тулубьев, приходилось и в разведку, и в штыковую? – допытывался Арсений Акимович.

— Уберегло. Школа десятников пригодилась и диплом архитектора. В инженерные войска попал, на оборонительное строительство. Рабочие роты. Это далеко от передовой. Почти в тылу. Казармы ремонтировали.

Сказал скороговоркой, как заученное, и заулыбался, хотите верьте, хотите нет. Все верили. Обнимали. Чокались крюшоном, содовой. Крепких напитков в доме по-прежнему не водилось. Он удивлялся, что «тыловикам» даже в голову не приходит, почему назвал олонецкие «курорты»: отпуск воину дается либо за подвиг, либо по ранению.

— А вы не думайте, вы, голубчик, не думайте, племянник-то мой тоже на войну сходил. Дочь обшила его полностью. Экипировали. Проводили. В церкви отслужили сорокоуст за здравие. Наплакались вдоволь. А он через четверо суток домой возвернулся. Первое же серьезное медобследование не прошел. Плоскостопие. Нарвался, знаете ли, на знающего лекаря.

Валечка виновато смотрел на друга и разводил руками: тыловик, вечный тыловик.

— Нынче со свежей справкой, призыву не подлежит, вот так, голубчик, вот так. А мне не велел, мне запретил вмешиваться, но провидение вмешалось, да-с. А из знакомых пока все живы. Самый близкий из погибших, сын профессора Брусникина с Матросской Тишины. И он сыну не препятствовал, тот «охотником» ушел, добровольно. Хотя, казалось, мог бы, мог… Но вызвался. Теперь у профессора внук-подросток на руках. Да вот ужас-то… кровь. Большая кровь – упрек Богу.

Разошлись за полночь. В ночном городе и вовсе казалось, нет никакой войны – выдумана, и возвращается он из гостей, как прежде бывало. Милое, милое общество чистых людей, участливых и сердечных.

Потом два дня они не видались ни с Валей, ни с Женей, рассказывать подробности про фронт некому. Родион отсыпался, а выспавшись, пустился по делам. Изменившийся новый город днем ощетинился и угрожал бывшему фронтовику, грозился вытеснить, как чуждый, раздражающий элемент. А когда вдруг все-таки припекло и стало необходимо извлечь мучительное из себя, выплеснуть, выхаркать, освободиться, излить душу, стать одним из них – беспечных горожан, то дома в докторской квартире никого не застал. Оставил записку с адресом профессора Даламанова, где теперь остановился. Вездесущая кастелянша обещалась незамедлительно передать цидульку дохторову племяннику.

В огромной и пустой профессорской квартире, где считывался раскардаш и хаос спешного покидания, бродил в раздумьях. Поднимал то одну, то другую вещь. Может, и неверно угадывал место, но ему казалось, так лучше, так правильней. В профессорском кабинете свесившийся с кресла шелковый халат с кистями на поясе и драконом во все левое плечо, как ладонями, рукавами касался паркета. Повесил халат в шкаф. Попавшуюся под ноги шляпную коробку убрал туда же, накрепко прикрыв заскулившие дверцы. Керосиновую лампу с бисерной бахромой переставил с табурета на письменный стол. На окне опустил шторы. С оттоманки на полку переставил распахнутую хрустальную шкатулку, на бархатном дне ее зацепилась одна сережка с рубиновой каплей, как каплей крови на серебре. Второй не нашел. В коробке для хранения часов лежали одни, повертел в руках: мужские, Longines, Швейцария, циферблат в форме бочонка. Коробку с часами водрузил рядом с хрустальной шкатулкой. Кабинетный звонок молчал. Казалось, через восстановленный порядок можно вернуть прежний уклад жизни, вернуть самих хозяев.