Книга Голое поле, страница 127 – Галина Калинкина

Родион уселся на чужом белье спиной к девушке. Потом вскочил, прикурил у тумбочки и прошелся до окна. Вцепился в занавеску. Его тощая спина выдавала напряжение: поймет ли она. Возбуждение ушло. На худых ягодицах трепетали тени. На его правом бедре Жене привиделась змейка, спускавшаяся под колено, – шрам, догадалась она. Большой. Вот тебе и тыл, инженер-тыловик, вот и отсиделся. Жалость к нему все-таки захлестнула, до горла добралась, заныли желёзки. Вернулся стыд своей наготы перед мужчиной. Ушли те секунды, когда ничего не стыдно, когда мира нет, ничего нет, кроме жаркого дыхания, упругости тела и света родных глаз. Встать, побороть трезвый стыд, бежать к нему, голому и босому. Замерзнет ведь. Это «замерзнет» вытащило ее из постели, повлекло голую и босую к мужчине. Он потушил папиросу о цветочное кашпо. Оторвал взгляд от ухоженного садика напротив. Родион завернул подошедшую Женю в тюль, как в фату до пят, обнял, привлек к себе.

— Прости. Я не смогу сейчас.

— Молчи-молчи…

Женя прикрыла ладонью его губы. Он целовал подушечки под пальцами. Так и стояли, молча. Она думала, такое к нему чувство – не любовь с первого взгляда, уважение, восхищение, да, может быть… То чувство, что теперь в ней есть, оно пришло исподволь, оно прежде существовало, оно жило в ней, а она его сперва не замечала… потом старалась не замечать… потом не могла не замечать. Счастье непризнаваемое.

— Прости, прости, – Родион лбом терся о ее теплый лоб.

— Ты замерз, – утешала Женя.

— Нет, не потому. Просто я не могу любить женщину, не могу делать детей, когда вспоминаю о тех – мертвых. Они ведь тоже могли иметь женщину, делать детей. А это я их убил. Я.

— Чи, чи, чиии… тихо, тихо. Не говори ничего. Это не ты.

— Не убаюкивай меня. Совесть не убаюкать. Самообман как кессонная болезнь. Удушье.

— Это не ты.

— Я физически не могу совокупляться, входить в твое тело. Мне кажется, происходит момент омертвления, оживления мертвичины. Мы желаем друг друга, а делаем следующего, которого убьют, следующего, которому умирать.

Женя вздрогнула.

— Знал, ты не поймешь. Не бери на себя. Тут не в тебе дело… Дело во мне. Я больше не могу любить. Не смогу любить, так и не полюбив по-настоящему. Само женское тело кажется мне обманом, химерой, наживкой. Ты дрожишь? Замерзла… Давай я отнесу тебя в постель.

Но Женечка развернулась из «фаты» и бросилась собирать одежду по стульям за ширмой. Она быстро одевалась и сдерживала слезы. В сущности, весь его монолог оскорбителен… не может входить в нее… все дело не в нем, в ней… в червивости…

Родион заглянул за ширму. Но девушка непререкаемо выставила вперед ладонь. Вид худого голого мужчины совсем ее отрезвил. Она замерзла до подташнивания, до сведения скул. Натянула чулки, муслиновую юбку и, не застегнув до конца блузу, выскочила из комнаты. Последнее, что видела на бегу, как Родион через голову надевал исподнее, скупыми резкими движениями, зло, в два приема.

Мимоходный ее взгляд ожег безжалостно, потому что застал его в минуту переживания поражения и беспомощности, запутавшегося в горловине гимнастерки. Невозвратный стук двери. Дурак, дурак, упустил ту – ближе какой не бывает, а дальше от какой – невозможно.

Сколько раз в мерзлоте окопов мечтал о первой ночи с любимой женщиной, как желал ее, как представлял тепло ее живота под своим животом, сливовый ее сосок на своих губах, пшеничные ее локоны между своих пальцев. А держа в руках, потерял. Потерял, как и свою Москву. Пока бегал по делам, увидал, Москве на него наплевать с высоты всех семи холмов. Он догадывался, тут не прифронтовой город. Но все же. Так самовлюбленна Москва, так повернута к себе и в себя, что обида грудь вояке разрывает. В глазах встречных калек один вопрос: за что воевали? Нужен ли стране и городу его добровольческий порыв тогда в 1914-м? Не выброшенные ли два года жизни? Выпиленные аккуратненько два бруска из плотной древесины жизни с ее годовыми кольцами. Москва не заметила те окопы, траншеи, блиндажи и гробы. Здесь по-прежнему гуляют «У Мартьяныча», ходят в дома терпимости, ставят на ипподроме и в казино. Здесь идет жизнь удачливых, а под неудачниками подразумеваются те, что попали на фронт. И вот посреди всеобщего светопреставления и вселенского равнодушия у него могло быть свое собственное маленькое муслиновое счастье. Которое теперь вовсе невозможно.