Книга Нино и ее реальность, страница 82 – Анна Теплицкая

Но там, на кухне, я пылала непримиримой ненавистью. Я в гневе, а может быть, от отчаяния вытерла слезы. Подошла к холодильнику, вытащила Philippe Pacalet и дрожащими руками разлила вино в бокалы.

— Выпьем за то, что я никогда больше не хочу тебя видеть.

Он засмеялся, но глаза остались неподвижными.

— Мне жаль, что ты так решила. Я уже понял, что я полное дерьмо. Для тебя я всегда буду полным дерьмом, что бы ни сделал.

От этой вопиющей несправедливости меня накрыл приступ бешенства. Я подняла бутылку, целясь ему в голову, но Алексей Александрович так резко и нелепо дернулся, что я со смехом опустила ее:

— Трус.

Он не стоит моих ста тысяч. Раздраженный, раздосадованный, разозленный оттого, что потерял не меня, а свой вычищенный образ, испещренный как погон звездами, Алексей Александрович заорал:

— Сумасшедшая! Как вы меня, женщины, затрахали!

— Я запрещаю тебе подходить к детям! Я не хочу, чтобы они общались с таким мудаком, как ты!

— Да-да, это мы еще посмотрим!

— Как я рада, что изменяла тебе, –  честно сказала я. –  Я трахалась с другими с самого первого года нашего брака.

— Я всегда знал, что ты шлюха, –  сказал он.

— Убирайся. Больше никогда не переступай порог этого дома.

Все потеряло смысл двадцать четвертого декабря. Я всегда жила в ожидании будущего, а теперь я вдруг поняла, что больше ничего хорошего не случится. Никогда. Или случится, конечно, но ты этого больше не ждешь и не хочешь. Год назад пришла зима и задержалась навсегда.

Мы сидели на кухне с мамой, и я вдруг поняла, что она состарилась прямо у меня на глазах, пока я была занята только собой. Как меняются глаза стариков! Они становятся бледными, будто время выпило их. Ее прежде такие выразительные глаза превратились в светлые щели, глубоко спрятанные в воспаленных складках кожи.

— Прошел год, –  сказала я. –  И знаешь, что я тебе скажу? Ошибочно было полагать, что станет лучше.

— Нельзя плакать вечно.

— В моей жизни больше ничего не осталось. Я пробовала молиться, мам. Каждый день я встаю на колени и думаю, что это моя вина. Потерять смысл страшно.

— А что страшного? –  ответила она странным голосом.

Мама потянулась через стол, ища мою руку, и крепко стиснула ее. Я ощутила холод ее тонкой морщинистой руки:

— Живи без смысла. Вот природа живет без смысла –  и ничего.

В том, что она говорила, был свой чудовищный резон. Держать себя в руках, просыпаться утром, варить кофе, читать книги на грузинском, стараться путешествовать и жить дальше. Тогда, может, и перестанет быть больно. Только я уже не боялась боли, я боялась того, что может прийти вместо нее.

— Мама, а что дальше?

— Я не знаю, –  она закрыла лицо руками.

Я думала, что окончательный разрыв с Алексеем Александровичем утопит меня во тьме. Этого не произошло, хотя настроение в те дни у меня было просто отвратительное.

В этот бессолнечный сезон я затеяла ремонт, будто можно перекрасить память. Мой Питер не боролся с погодой: он принял ее и растворил в себе, сделав своей частью. Так решила поступить и я. Для начала я освободила гардеробную Алексея Александровича и заняла ее своими летними вещами и туфлями, прятавшимися до этого на нижних полках. За коробкой оказалась его любимая шапка, которую он потерял задолго до нашего расставания. Он искал ее несколько месяцев, а она все это время лежала в пыли, смиренно ожидая своего хозяина; я бросила ее в мусорный бак, нисколько не жалея.