Книга Зона категории «90», страница 75 – Дмитрий Штиль

— Вы считаете, что я организовал диверсию, — заговорил он ровным, лекционным тоном. — А я видел грядущую аварию. Это разные вещи, Виктор Сергеевич. Работая с массивами данных ОГАС, анализируя логистику поставок Первого главного управления, теневые финансовые потоки и кривые распределения ресурсов, я построил прогностическую модель развития нашей технологической сферы. И эта модель показала крах.

— Крах из-за чего?

— Из-за системного разложения, — отчеканил Нудельман. — В общество, и что самое страшное, в его управленческую элиту, проник вирус. Назовите это вещизмом, назовите буржуазной моралью — суть не меняется. Люди, принимающие стратегические решения, начали оценивать свое счастье и свой статус через призму материального потребления. Идея построения коммунизма превратилась в мертвый ритуал, в заклинание, в которое никто не верит. Я видел по цифрам, как отдельные личности с высокими допусками начали конвертировать государственные интересы в импортные блага, в личный комфорт.

Я слушал его с пониманием. Нудельман не был гостем из будущего, как я. Он не знал про грядущий 1991 год, про развал страны, про малиновые пиджаки и дикий капитализм. Он все это просто вычислил. Его формулы безошибочно указали на скрытую эрозию системы. Фундамент государства — сам народ — никуда не делся, но начала стремительно гнить несущая арматура: управленческий аппарат, номенклатура и структурные связи.

— К власти рвутся пустые люди, Виктор, — продолжал математик, и в его голосе зазвучала скрытая боль. — Андропов тяжело болен. Юрий Владимирович не вытянет. А за ним идут карьеристы, партократы-коммерсанты, демагоги, для которых спецраспределитель важнее ядерного щита. Страна не выдержит этого курса.

Он ссутулился, словно тяжесть этих знаний снова придавила его к столу.

— Мои расчеты показали, что проникший вирус вещизма приведет к катастрофе. Я понял, что не в силах ничего изменить. Систему нельзя исправить докладной запиской. Я оказался слаб. Я просто по-человечески струсил и сбежал, чтобы не нести ответственность за последствия, которые не мог предотвратить. Я дезертир, Виктор Сергеевич. Я предал свою страну, потому что бросил ее на пороге катастрофы. Судите меня за это. Но я не работал на ЦРУ.

Мой аналитический аппарат, тот самый Череп, сопоставлял факты. Идеальная мозаика, которую я выстраивал в своей голове все эти недели, рушилась, чтобы собраться в совершенно новый, еще более страшный узор. Нудельман говорил правду. Он был трусом, пророком, сбежавшим от своих же пророчеств, но он не был предателем.

— Если не вы слили американцам информацию о программном обеспечении… — медленно произнес я, глядя в серые глаза математика. — Если не вы передали им данные о том, какие именно программы закупает ПГУ через подставные фирмы… То кто?

Илья Исаакович посмотрел на меня с горьким снисхождением.

— Вы все еще ищете врага по ту сторону океана, Виктор. А пора бы присмотреться к себе. Вина за то, что произошло на Урале, лежит на человеке, который пропитан этим самым вещизмом, о котором я говорил. Тот, кто предал, находится во властной структуре, возможно, среди ваших коллег.

Его логика сходилась с фактами. Серия провалов наших нелегалов в Соединенных Штатах, о которых вскользь упомянул Серов. Ювелирная точность американской кибер-диверсии. Уверенность Романчука, шедшего прямо к цели. Все это невозможно было организовать без высокопоставленного крота внутри Центрального аппарата КГБ. Мы гонялись за тенью сбежавшего ученого, пока настоящий предатель, продавший уральский проект ради счета в швейцарском банке или сытой старости, спокойно читал шифровки на Лубянке или в Ясенево.