Книга Последняя надежда Этэры, страница 125 – Алекс К. Уиллис

«Так нельзя… Мы все умрем …»

Его собственные мысли путались с чужими. И сквозь этот хаос, сквозь оглушительный гул генератора, он начал улавливать нечто иное. Это не было похоже на ментальные сигналы стражей. Это было… глобальнее. Глубже.

Генератор. Он был не просто машиной. Он был… точкой связи. Гигантским ретранслятором. Его пульсация была не просто выкачкой энергии, а мощнейшим, постоянно транслируемым сигналом. И этот сигнал уходил не в никуда. Он уходил сквозь ткань реальности, в гигантскую, зияющую рану между мирами – в разлом. И на другом конце… что-то ждало.

Отчаянная, безумная идея, рожденная на грани отчаяния и озарения, пронзила его разум. Если этот генератор – усилитель, то почему бы не усилить его собственную способность? Не для того, чтобы почувствовать ближайших стражей, а чтобы… прорваться. Дотянуться до того, что на другом конце.

Это был шаг в бездну. Он мог сгореть. Его разум мог раствориться в этом чужом, непостижимом потоке. Но другого выбора не было.

«Алиса… Марк… Простите», – промелькнула последняя связная мысль.

Роман закрыл глаза, отсекая все внешние раздражители. Он перестал чувствовать боль в теле, запах гари, крики боя. Он сфокусировался на гуле генератора. Он перестал воспринимать его как звук, а ощутил как вибрацию, пронизывающую все его существо, как ритм самого мироздания. Он представил свой разум не щитом, а иглой. Острой, тонкой, сфокусированной.

И он толкнул.

Сначала была только боль. Огромная, всесокрушающая волна чистой энергии, грозившая разорвать его на атомы. Он был мухой, бросившейся на лобовое стекло звездолета. Но он не отступил. Он сконцентрировался на своей эмпатии, на своей связи с другими сознаниями. Он искал не энергию, а мысль. Намерение.

И тогда… все изменилось.

Стены Зала Генератора растворились. Оглушительный гул превратился в оглушительную тишину. Его сознание сорвалось с якоря и понеслось в вихре чужих образов, мыслей, воспоминаний.

Перед ним проносились обрывки:

…бескрайние пустыни под кроваво-красным солнцем, где ветер выл песней скорби.

…Города из черного стекла и стали, пронзающие ядовитое небо, но пустые, вымершие.

…Лица. Миллионы лиц, искаженных не злобой, а безграничным, всепоглощающим страхом. Страхом небытия.

…Корабли, похожие на гигантских скатов, покидающие умирающий мир, увозя с собой последние искры жизни.

…Жестокий, безжалостный выбор: погибнуть или найти новый дом, любой ценой.

…Холодная, отчаянная решимость. «Мы будем жить. Мы должны. Даже если для этого придется стать монстрами».

Это был не просто сигнал. Это был крик. Крик целой цивилизации, запертой в ловушке собственной гибнущей вселенной. И он исходил из одного, невероятно мощного, одинокого источника. Из сознания, которое держало на своих плечах тяжесть этого выбора. Из сознания, которое отдавало приказы, вело своих детей через разлом, и… испытывало ужас от собственных деяний.

Роман плыл по этому потоку отчаяния, чувствуя его так остро, как будто это было его собственное. Он видел не просто захватчиков. Он видел беженцев. Обезумевших от горя, загнанных в угол, выбравших путь тирании во имя спасения.

И в самый центр этого ментального урагана, к тому самому одинокому и могущественному источнику, он послал один-единственный образ. Не слова. Образ.