Книга Последняя надежда Этэры, страница 126 – Алекс К. Уиллис

Он послал лицо Реи, полное ненависти и скорби. Он послал ощущение отчаяния Реи, когда она теряла товарища. Он послал молчаливую, стоическую боль Марка. Он послал умирающие кристаллы Тарна, последние соки которых высасывали щупальца генератора. Он послал всю боль, весь страх, всю ярость Этеры.

Он показал им, что их «новый дом» уже чей-то дом. Что их спасение – это чье-то уничтожение.

И в самый центр этого вихря, к тому самому источнику, он мысленно крикнул, вложив в этот крик всю силу своего сострадания и всей боли двух миров:

«ОСТАНОВИСЬ!»

В Зале Генератора гул ядра внезапно изменился. Его ритмичные пульсации сбились, превратились в хаотические всплески. Свет внутри него замигал, выхватывая из тьмы замершие в недоумении фигуры стражей и изумленные лица его друзей. Связь была установлена.

Его крик – «Остановись!» – не был услышан ушами. Он был вспышкой чистого смысла, выстрелом из пращи Давида в сознание Голиафа. И в ответ на этот вызов вихрь чужих образов не отшвырнул его, а… поглотил. Стены его собственного «я» рухнули, и Роман перестал быть наблюдателем. Он стал ими.

Исчезли последние остатки Зала Генератора. Он парил в небытии, которое было хуже любой тьмы. Это была не пустота, а активный распад. Он видел не звезды, а их призраки – гибнущие солнца, гаснущие в клочьях рваного, искаженного пространства. Молнии не света, а абсолютного зла, цвета гниющей плоти, рвали ткань реальности, обнажая зияющие пустоты за гранью времени. Это была не мертвая вселенная, а умирающая. И ее предсмертная агония длилась эпохи, наполняя каждый уголок невыразимым, всепроникающим страхом – страхом Небытия, которое пожирало все сущее.

И в самом сердце этого апокалипсиса, как последний оплот против хаоса, он ощутил Его.

Арбитр.

Это не было именем. Это был титул. Функция. Судьба. Роман не видел лица или формы. Он ощущал сознание – древнее, как сами угасающие звезды, и невероятно мощное. Оно было подобно гигантскому леднику, медленно плывущему в океане распада, укрывая в своих недрах последние искры жизни. Но этот ледник был насквозь пронизан трещинами скорби.

Он не был тираном. Не был завоевателем. Он был… Ноем, построившим Ковчег.

Роман ощутил тяжесть, немыслимую для человеческого понимания. Арбитр нес на себе не просто ответственность за расу. Он нес в своем сознании саму ее сущность – миллиарды душ, их генетические коды, их память, их культуру, их возможность будущего. Он был живой библиотекой, капитаном, штурманом и двигателем последнего корабля, покидающего тонущий мир.

И Роман почувствовал его выбор. Тот самый, ужасный, невыносимый выбор.

Перед ним, как на гигантской карте, проносились образы миров. Одни были мертвы. Другие – негостеприимны. Третьи – слишком далеки, и до них ковчег не дотянул бы, рассыпавшись в прах по дороге. И среди этого отчаянного поиска… вспыхнула Этера. Зеленая, полная жизни, энергии, стабильного пространства. Ближайшая. Единственная.

Не было ненависти. Не было жажды завоевания. Был лишь холодный, безжалостный, трагический расчет. Как у хирурга, который ампутирует опухоль, чтобы спасти тело. Уничтожить одну цивилизацию, чтобы спасти свою. Сравнять с лицом земли один мир, чтобы миллиарды других не канули в небытие.

И сквозь этот расчет, подобно ледяному подводному течению, Роман ощутил главное – бесконечную скорбь.