Книга Эйдолон, страница 64 – Гидеон Торн

— Владимир... — попыталась было я, но протест замер на губах. Он стоял слишком близко. Его дыхание смешивалось с влажным воздухом. В его глазах читалось то же странное напряжение, что и у озера — причудливая смесь боли и какого-то тёмного, неистребимого влечения.

— Ты что, правда не веришь, что кто-то может хотеть именно тебя? — прошептал он, и его губы почти коснулись моего лба. — С твоими сложностями и прошлым?

Я не успела ни ответить, ни опомниться, как его губы накрыли мои. Поцелуй стал неожиданностью, но не был грубым. Поначалу. Горячий, влажный, настойчивый — и вся эта показная нежность... Шок мгновенно сменился слабостью — от усталости, от пережитой эмоциональной бури, от этого странного гипноза, которому я поддавалась. Я не отвечала, но и не отталкивала его. Мои руки беспомощно упёрлись ему в грудь.

И в эту самую секунду, когда я почти расслабилась, всё переменилось. Его рука внезапно впилась мне в волосы у затылка, намертво прижимая голову, лишая возможности отвернуться. Другая съехала с талии вниз, грубо прижав мой таз к его бёдрам так сильно, что кость упёрлась в кость, вызывая не боль, а шок.

— Ты права, я не должен хотеть тебя... — прошипел он прямо в губы, его дыхание стало прерывистым, горячим. —...но чёрт возьми, эта твоя борьба... она сводит с ума!

Его язык грубо и властно впился в мой рот. Поцелуй потерял всякую тень нежности, превратившись в захват, в демонстрацию силы. Его бёдра давили на мои, его рука на ягодице сжимала так, что, наверное, должен был остаться синяк. Внутри меня вспыхнул яркий и острый страх, смешиваясь с волной возбуждения от этой звериной, опасной близости.

И тут я заметила его взгляд. Он целовал меня, но его глаза были открыты. И смотрели не на меня. Они были устремлены поверх моей головы, туда, где за деревьями и моросящим дождём стоял мой дом. Он смотрел туда намеренно. Как будто ждал. Как будто знал. Провоцировал.

И тогда я услышала. Не звук шагов — дождь заглушал бы их. А хруст. Резкий, отчётливый хруст гравия под тяжестью. Словно кто-то наступил и замер. Прямо за спиной Владимира.

Я рванулась, пытаясь оторвать голову от его хватки, шире раскрыть глаза. Владимир, почувствовав мой порыв, лишь сильнее прижал меня к машине, его губы не отпускали моих. Но краем глаза я успела увидеть.

В пяти шагах от нас, на краю дороги, стоял Арес.

Он не шёл. Не бежал. Он был неподвижен, как изваяние, внезапно выросшее из серой дождевой пелены. На нём была какая-то старая рабочая рубашка, запачканная землёй и глиной — похоже, он копался в саду, у нашей беседки. Рукава были закатаны по локоть, обнажая предплечья, по которым стекали капли дождя, смывая грязь.

Но не это было самым страшным.

А его взгляд. Он смотрел не на Владимира, который держал меня в этом жестоком объятии. Он смотрел прямо на меня. В упор. Его каре-янтарные глаза, обычно столь выразительные, были сужены до двух узких, светящихся щелей — прямо как у хищника, замершего перед прыжком. В них не было ни ярости, ни ревности в привычном смысле. Там было что-то глубже, холоднее. Абсолютное знание. Абсолютное разочарование. И самое страшное — приговор.

Он видел. Всё. Мою ложь. Всю мою постыдную правду: вот мои губы под чужими губами, вот моё тело, прижатое к чужому. Он видел само предательство. И этот взгляд, пронзительный и безмолвный, был страшнее любых слов. Он был моим наказанием. Здесь и сейчас. Под моросящим дождём, на грязной обочине, в мёртвой хватке человека, который, кажется, и привёл нас всех к этой точке.