Книга Эйдолон, страница 61 – Гидеон Торн

Аллея вывела нас к озеру. Вода, тёмная и неподвижная, словно полированное стекло, отражала высокое бледное небо и огненные кроны деревьев по берегам. Тишина здесь была ещё глубже, которую нарушал лишь изредка всплеск рыбы или шелест опавшего листа. Я остановилась, вдыхая сырой, чистый воздух полной грудью. Казалось, лёгкие впервые за сегодня вздохнули как следует.

— Красиво, — прошептала я скорее для себя.

— Да, — тихо откликнулся Владимир, остановившись рядом. Он смотрел на воду, и в его всегда таких острых, наблюдательных глазах появилось что-то отдалённое, мягкое. — Мне всегда тут нравилось. Моя мама… она обожала это озеро.

Он приостановился, достал пачку сигарет, но передумал и убрал её обратно в карман пиджака.

— Мы приезжали сюда, когда я был маленьким. Летом — купаться, осенью — просто гулять, искать каштаны, собирать листья… — голос стал тише, в нём появились тёплые, ностальгические нотки, незнакомые мне. — Она могла часами сидеть на том берегу, — он кивнул в сторону старой, покосившейся скамейки под огромным дубом, — с блокнотом. Рисовала. Цветы. Птиц. Облака. Говорила, что здесь мысли текут иначе. Спокойнее.

Он умолк, задумчиво глядя на воду, словно вглядываясь в те самые безмятежные моменты из прошлого. Потом по его лицу скользнула лёгкая тень.

— Потом… жизнь развела. Я — погрузился в свои проекты, амбиции, бетонные джунгли. Она… осталась здесь, в своих акварелях и тишине. Стали реже видеться. Разговоры постепенно сходили на нет, превращаясь в сухие отчёты о делах. — Он пожал плечами, сдержанно, и в этом жесте читалось и сожаление, и какое-то принятие. — Так, наверное, бывает. Отдаляешься, не замечая как. А потом… потом её не стало. Год назад. Инсульт. Всё было быстро.

Последнее слово он бросил отрывисто, резко отвернувшись к озеру. Его профиль напрягся, челюсть сжалась. Я увидела, как вздрогнули его плечи под пиджаком — один сдержанный, почти подавленный рывок. Он не стал расписывать своё горе, не уходил в драматизм. Просто… конец. Точка. Но в этой сдержанности была такая бездонная боль, что у меня самой сжалось сердце.

— Владимир… — я легко коснулась его руки, лежавшей на перилах небольшого деревянного мостика, к которому мы невольно вышли. — Мне так жаль. И… я понимаю. Не точно так, но… понимаю это отдаление. Моя мать… она просто уехала. Давно. К морю, к солнцу, к очередному «своему принцу». Бросила дом. Меня. — Я не планировала говорить об этом, особенно ему. Но что-то в том, как он отвернулся, как сжались его пальцы на перилах — этот немой язык боли, до мурашек знакомый… — Для меня она… как будто умерла. Только без похорон и прощания. Просто перестала быть частью моей жизни. Словно персонаж из книги. — Я горько усмехнулась, глядя на своё отражение в тёмной воде. Оно колыхалось и искажалось, будто живая иллюстрация к моим мыслям.

Он повернулся ко мне. Его взгляд, чуть влажный, встретился с моим. В его глазах не было жалости — одно лишь понимание. Та самая молчаливая солидарность двух сирот, которые потеряли матерей по-разному, но одинаково навсегда. Он не стал расспрашивать или предлагать пустые утешения. Просто положил свою большую тёплую ладонь поверх моей руки, всё ещё лежавшей на его рукаве. Лёгкое, поддерживающее прикосновение.