Книга Его зовут Тед, страница 111 – Андрей Залевский

Но невозможно провести перекрестный допрос с силиконовым слепком. Нельзя очаровать фотографию. И невозможно опровергнуть тот факт, что твои собственные зубы, твоя биологическая подпись, были найдены на теле зверски убитой девушки в запертом общежитии.

Когда судья Коварт передал слово защите, предоставив Банди возможность, как «адвокату pro se», допросить доктора Сувирона, в зале повисла мучительная пауза.

Все ждали, что блестящий юрист сейчас встанет и начнет свою обычную игру: будет цепляться к словам, оспаривать методы калибровки фотоаппарата или ссылаться на некие туманные прецеденты.

Но Банди не встал.

Он тяжело сглотнул, посмотрел на свои сложенные на столе руки и промолчал. Его адвокат-консультант попытался задать несколько вялых, дежурных вопросов о том, могла ли кожа жертвы растянуться, исказив рисунок. Сувирон спокойно, с академической точностью разрушил и эту слабую попытку защиты, подтвердив, что искажения были учтены и просчитаны.

Это был нокаут.

Присяжные заседатели — те самые обычные люди, которых Банди так презирал и к которым отказался выходить в Юте — смотрели на него. В их глазах больше не было ни интереса, ни сомнений. Картинка на большом экране сделала свое дело. Они увидели оскал правосудия, который идеально совпал с оскалом монстра.

Суд в Майами продолжался, впереди были еще выступления других экспертов, свидетелей и финальные прения сторон. Но в тот момент, когда прозрачная пленка легла на фотографию укуса, исход процесса был предрешен. Театр абсурда закрыл свой занавес. Индустрия True Crime получила свой идеальный, бескомпромиссный финал.

Свет софитов продолжал заливать зал, телекамеры жужжали, передавая сигнал на миллионы антенн, но для Теодора Роберта Банди мир погрузился во мрак. Наука, лишенная эмоций и жалости, только что выписала ему билет в один конец. Билет в комнату, где стоит тяжелый деревянный стул с кожаными ремнями и толстыми электрическими кабелями.

Зал суда — это место, где общество подводит черту под хаосом. Это пространство строгих протоколов, где каждое слово заносится в стенограмму, а человеческие трагедии препарируются языком сухого закона. Но когда в этот стерильный механизм попадает психопат с безграничным эго, пытающийся доказать свое превосходство над реальностью, суд неизбежно превращается в гротеск.

После сокрушительного научного разгрома в Майами, когда силиконовый слепок зубов пробил брешь в «идеальном фасаде» Теодора Роберта Банди, правоохранительная машина штата Флорида не собиралась останавливаться. Иллюзия привлекательного студента-юриста была уничтожена. Теперь системе предстояло рассмотреть дело, которое лишало Банди последних крупиц извращенного медийного обаяния, обнажая бездну его истинной деградации.

Следующий судебный процесс, перенесенный в Орландо, касался убийства Кимберли Лич. Жертвой была не студентка колледжа, не ровесница маньяка, с которой он мог бы завязать разговор на кампусе. Кимберли было всего двенадцать лет. Она была похищена прямо с территории своей средней школы в Лейк-Сити в феврале 1978 года, незадолго до того, как офицер Дэвид Ли остановил оранжевый «Фольксваген» в Пенсаколе.

Смерть ребенка стерла любые остатки романтического флера, который пытались навязать образу Банди экзальтированные фанатки. Для присяжных, прокуроров и журналистов, заполнивших зал суда в Орландо, на скамье подсудимых сидел уже не антигерой, а абсолютное, бескомпромиссное зло, не имеющее ни границ, ни морального дна.