Книга Храмы веселья, страница 38 – Кейт Аткинсон

Было бы проще, будь у него заглавие. Удачное заглавие – а дальше само пойдет. Может ли человек быть писателем, если он пока ничего не написал? Художником, если не создал ни одной картины?

— Конечно может, – сказала Ширли. – У тебя душа художника, тебе необязательно что-то делать. – Эдит презрительно фыркнула, но Ширли невозмутимо продолжала: – Слушай, Рам, как тебе идейка? Мы с тобой могли бы сбежать вместе – на Ривьеру или в Париж – и жить в какой-нибудь мансарде, как положено, и я буду писать картины маслом по холсту, а ты – строчить великий roman du jour^[32], ну, знаешь, вроде «Зеленой шляпки».

Опять эта чертова книжонка, подумал Рамзи. Ему осточертело о ней слышать. Написать провокационный, но, в сущности, скучноватый современный роман может любой дурак.

— Ты бы точно смог! – без тени иронии сказала Ширли.

Рамзи не знал, что Ширли пишет картины.

— Не пишу, – беспечно ответила она, – но уверена, что смогла бы.

* * *

Со своего места у окна Китти хорошо видела мужчину, который стоял в частном садике, отделяющем Ганновер-террас от улицы. Мужчина пристально смотрел на их дом, будто чего-то ждал. Смуглый, выглядит как иностранец. Он курил сигарету с нахальным видом человека, которому плевать, видят его или нет. На нем были двухцветные штиблеты, про которые Китти знала, что их называют «туфлями соответчика», хотя понятия не имела почему, а спрашивать было бесполезно: никто не отвечал.

Присутствие Китти не смущало незнакомца – казалось, напротив, забавляло. Она, как истинная Кокер, вопросительно вскинула бровь, и мужчина коснулся шляпы легким приветственным жестом и неспешно удалился. Китти задумчиво жевала кусок поджаренного хлеба. Она ничего никому не сказала. Незнакомец был слишком интересен, и она не хотела его ни с кем делить.

* * *

Вошел Нивен с почтой, которую все поленились забрать с коврика у двери, и раскидал конверты по столу в сторону адресатов. Налил себе чашку кофе и пил стоя, не сняв пальто, – роскошный твидовый ольстер от Хантсмана. С бобровым воротником, в пышный длинный ворс которого Китти вдруг нестерпимо захотелось запустить пальцы; она протянула руку, но Нивен отмахнулся от нее, как от мухи. Воротник напомнил ей Моппета, их кота с Грейт-Перси-стрит. Его в прошлом году задавила телега мусорщика, и Китти думала о том, что из шкуры можно было бы набить чучело или изготовить воротник, и жалела, что этого не сделали. Можно было бы даже мумифицировать его, как египетскую кошку, что украшает бар в клубе «Сфинкс». Ей не разрешали посещать «Сфинкс» – самый разнузданный из кокеровских клубов, – но это ее не останавливало.

— Мама дезертировала, – сообщила Нивену Ширли, безжалостно обезглавливая второе вареное яйцо. – Самовольная отлучка.

— Значит, ее поставят к стенке, – сказал он. – Такая положена кара.

— Бедная мама, – рассмеялась Бетти.

— Что там? – спросила Китти, обвиваясь вокруг шеи Рамзи, как удав, пока тот вскрывал адресованный ему конверт.

— Отстань, ты меня душишь.

Она прочла вслух:

— «Приглашаем на веселье. Достопочтенная Памела Бероун просит Вас пожаловать на „Детский праздник“».

— Это еще что за хрень? – спросила Ширли. – Надо с собой ребенка приводить? Кошмар какой-то.

— Она из этих, золотой молодежи, – мрачно сказал Рамзи, отцепляя от себя Китти. – Положила на меня глаз, – добавил он. – Бог знает почему.