Книга Храмы веселья, страница 37 – Кейт Аткинсон

Несмотря на инстинктивное недоверие к колонкам светских сплетен, Нелли признавала ценность рекламы в таких изданиях, как «Экспресс» и «Скетч», или в разделе «Светские хроники» в «Ивнинг стэндард». Читатели этих газет обожают истории о знаменитостях, и, если те же знаменитости мелькают в «Аметисте» или другом клубе Нелли, тем лучше. Клубы прожорливы и требуют постоянной подпитки. Хлеб с маслом в этом бизнесе приносят не Таллулы Бэнкхед^[30] мира сего, а парочки, что приезжают в город из Пиннера по «Столичной» линии метро на вечер в поисках веселья.

После возвращения Рамзи из Швейцарии обязанность окучивать светских хроникеров возложили на него, хоть он и протестовал. Сейчас он очень медленно мазал тост маслом, будто оттягивая момент, когда придется откусить. Сегодня утром Рамзи тоже чувствовал себя не лучшим образом (перебрал дури накануне), но не желал навлекать на себя гнев Эдит, объявив об этом. Эдит любила поругаться. Он вздохнул так, что она угрожающе вскинула бровь.

— Ты тоже болен? – резко спросила она, готовая к баталии.

— Вовсе нет, – ответил он, откусил огромный кусок тоста, чтобы доказать свое здравие, и чуть не подавился. Порой Рамзи казалось, что вся его жизнь – одна долгая борьба за подлинность. (Он был склонен к мелодраме.) Видимо, он невольно произнес это вслух, потому что Ширли ошарашила его репликой:

— О, милый, дорогой Рамзи, конечно же, ты подлинный! (Насколько она добрее всех остальных Кокеров!) Ты страдаешь, потому что ты творческая натура. Художник обязан страдать, только так он доберется до сути вещей.

В Альпах ему нечего было делать, кроме как лежать на веранде. Он пялился на швейцарский снег, девственно-белый и слепяще-яркий, как чистый лист бумаги, и наконец начал думать, что сходит с ума. Никто не навещал его, хотя это на самом деле не удивляло. Мать запросто могла бы приехать на «Восточном экспрессе» до Цюриха, но утверждала, что слишком занята. С каждым новым ребенком интерес Нелли угасал, так что последыши – Рамзи и Китти – были совершенно заброшены.

Рамзи умолял Нелли прислать ему что-нибудь почитать, но откликнулся Нивен: он слал книги ящиками, все подряд, от «Мабиногиона»^[31] до Вирджинии Вулф. Когда несколько месяцев назад Рамзи ступил на английский берег, его мозг был так загажен словами, что горел неодолимой потребностью извергнуть их. Роман, решил Рамзи, я напишу роман! (Великий, естественно.) Увы, сам процесс воплощения чего бы то ни было на бумаге (девственно-белой и слепяще-яркой, совсем как швейцарский снег) оказался не таким простым, как виделось со стороны.

Ширли и Бетти подарили брату на недавнее двадцатиоднолетие маленькую портативную пишущую машинку «Ремингтон». («Машинка для путешественника» – неправда, Рамзи вовсе не путешествовал, если не считать Швейцарию, а он ее не считал.) О чем писать?

— Разве не говорят «пиши о том, что знаешь»? – сказала Бетти. – Но ты ведь ничего не знаешь, правда?

— Ну спасибо.

Если он станет писать о том, что знает, выйдет тощий романчик про пациента швейцарского санатория в тисках безнадежности и экзистенциального ужаса. Кому, черт возьми, захочется такое читать? Он сам точно не стал бы.

— Это очень просто, – посоветовала Ширли. – Записывай предложение за предложением, и вуаля – роман готов.