Книга Писатели и лжецы, страница 44 – Кэрол Гудмэн

Интересно, знает ли он, что я только что представляла, как он это делает со мной.

— Неубедительно, – говорю я. – Мне пришлось бы объяснять всем, что произошло, и они решили бы, что убийца – я.

— Точно. – Йен поворачивается ко мне и улыбается. – Мы, так сказать, в одной лодке. Взаимно гарантированное уничтожение. Так что, пойдем?

Он делает приглашающий жест в сторону идущей по гребню тропы. Я отвечаю зеркальным жестом.

— Только после вас!

Мы молча идем по горной тропинке, и напряженная спина Йена выражает красноречивый укор в ответ на все мои обвинения. Неужели я действительно решила, что все это организовал Йен в отместку за то, что я пятнадцать лет назад его отвергла? Нет. Не стану обольщаться, что я так много для него значу. В конце концов, это был всего лишь флирт, летняя интрижка, подкрашенная романтической обстановкой. По крайней мере, в этом я уверяла себя все эти годы. Ну да, между нами почти сразу же возникла некая связь. В конце концов, у нас много общего. Наши отцы были знакомы, хотя вроде бы со времен учебы в Афинах больше не виделись. Тем не менее Клайв Дэвис каждый год присылал моему отцу подписанный экземпляр последней книги о сыщике Пифагоре, и отец с удовольствием его прочитывал. Хотя Йен, как я вскоре поняла, не любил много говорить об отце, он любил мифологию и литературу, на которых отец его воспитывал. Мы нашли общий язык, потому что оба выросли на одних и тех же сказках о героях и чудовищах.

— Можно подумать, что вы в старших классах принадлежали к одному и тому же клубу придурков, – съязвила однажды Аника.

— Латинский клуб! – хором воскликнули мы с Йеном и пустились в ностальгические воспоминания о турнирах и конкурсе «Сертамен», который, как пришлось объяснить Анике, был неким аналогом «Своей игры» на материале античности.

— Вот ботаники! Вы, наверное, носили тоги?

— Разве ты не знаешь, – насмешливо отвечала я, – что женщины не носили тоги…

— Они носили накидки столы, – закончил за меня Йен. – Это я носил тогу. Я сшил себе ее из простыней.

Но даже больше, чем любовь к древнему миру, нас сближало бремя ожиданий наших отцов. Мне казалось, что хотя бы отец Йена должен радоваться желанию сына стать писателем, но в действительности он был настроен против этого еще более решительно, чем мой. «Куда там! – вздохнул Йен однажды вечером, когда мы втроем попивали узо в Гроте Муз. – Отец говорит, что это самый плохой на свете способ зарабатывать на жизнь. Если я не смогу стать преподавателем в колледже, то должен стать бухгалтером или государственным служащим. Хоть что-нибудь, чтобы пенсию платили».

— Вам двоим нужно написать сериал о греческих богах, – посоветовала нам Аника.

— Это уже сделал Рик Риордан, – ответили мы одновременно.

Но в те долгие солнечные дни и лунные ночи мы сочиняли истории о богах и богинях, нимфах и фавнах, которые, казалось, бродили по лесам и рощам и плавали рядом с нами в уединенных бухтах. Было ощущение, что боги где-то близко и что наша любовная история вписана в древний пейзаж…

Я резко останавливаюсь, словно очнувшись ото сна, и оглядываюсь по сторонам. Мы свернули с тропинки, идущей по горному хребту, и очутились на круглой поляне, окруженной оливковыми деревьями с гладкими коричневыми ветвями. Земля покрыта белыми цветами в форме звезд. Наполовину скрытая ими мраморная девушка, склонившись над источником, набирает ладонью воду. Когда-то мы называли ее Персефоной, потому что цветы на поляне – это асфодели, которые, как и Персефона, ассоциируются с подземным миром. Это было наше любимое место свиданий.