Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 39 – Камелия Найт

Во дворе не резня. Во дворе драка, короткая и злая, из тех, что затевают, чтобы отвести глаза.

Дамиан выходит первым, я за ним. Двое верзил месят кулаками нашего конюха, третий уже валяется, держась за бок, — это его достал один из людей Дамиана. Крику много, крови мало. Пока стража подворья бежит на шум, пока разнимают, пока конюх утирает разбитый нос, я стою у стены рядом с Юстом и смотрю не на драку. Смотрю на окна.

Драка внизу — а взгляд у меня наверху, на лестнице, где темно. Там, в темноте, кто-то был. Мелькнула пола плаща, скрипнула ступень, и всё стихло. Пока во дворе махали кулаками, кто-то поднимался к нашим комнатам. К сундукам. К старику.

— Юст, — говорю тихо, не поворачивая головы. — Тебя не спрашивали дорогу к книгам. Тебя выманивали из комнаты этой дракой. Кто-то знал, что ты придёшь ко мне сегодня.

Старик белеет.

— Я никому…

— Приказчику своему сболтнул. Месяц назад. — Я беру его под локоть и веду прочь, в тень под лестницей. — Забудь пока про книги. Не называй, где они, ни мне, ни Дамиану, никому, вслух — нигде, где есть стены и уши. Ты сейчас единственный человек в городе, кто знает, где лежит то, за что меня хотят повесить. Пока молчишь — живёшь.

Дамиан заканчивает с дракой быстро. Двоих вяжут, третий уполз, конюх цел. Наверху пусто: если кто и поднимался, он ушёл тем же ходом, ничего не взяв, — потому что брать было нечего, книги не у нас. Дамиан стоит посреди двора, и по тому, как он поводит плечами, я вижу, чего ему стоит не перекинуться прямо тут и не прочесать подворье когтями.

— Уводи старика, — говорит он мне вполголоса. — Не сюда. Он ночует там, где его никто не свяжет со мной.

Юста я устраиваю у Тмарика. Старик воскобой ворчит, но берёт: за серебро вперёд и по старой памяти. На прощание Юст ловит меня за рукав.

— Книги в надёжном месте, Талия Ансельмовна, — шепчет он. — Придёт день суда — достану. А до того лучше мне и самому туда не ходить, чтоб дорогу не показать. Верно вы рассудили.

— Верно, Юст. Доживи до суда. Больше от тебя ничего не нужно.

Северина отвечает через три дня, и отвечает не мне — бьёт туда, где больнее.

Я как раз добираю то, ради чего всё затевала. Мало увести у неё мелких поставщиков, воск да канат. Дом Хартвудов держался на одном большом договоре — на соляном откупе с торговым домом Лемке, старейшим оптовиком столицы. Лемке брал у отца соль вагонами, платил вперёд и тянул за собой полгорода: у кого договор с Лемке, тому верят все прочие. Северина этот договор при мне не потеряла — он ещё числится за «Хартвуд и дочь», по старой памяти и по инерции. Вот его я и иду отбивать.

Старый Лемке принимает меня в конторе, заваленной образцами соли в мешочках. Он помнит отца, помнит меня девчонкой, и первые полчаса мы, как положено, говорим ни о чём. Потом о деле.

— Дочка, я тебе рад, — говорит Лемке, и глаза у него честные и усталые. — Но откуп я держу с домом Хартвудов, а не с тобой. Вдова, конечно, торгует скверно, соль шлёт то сырую, то с недовесом, я уж и сам подумывал уйти. Но уйти к обвиняемой, про которую весь ряд гудит? Меня свои же засмеют. И покупатели побегут.

— А если я покажу вам, мастер Лемке, отчего соль сырая и с недовесом?

Я раскладываю перед ним то, что принесла, — не жалобы, а цифры. Накладные Северины за полгода, которые мне по крохам собрали отбитые поставщики. Из них видно простое: вдова разбавляет хорошую соль дешёвой, доломитом, а разницу кладёт в карман. Лемке платит за первый сорт, а получает второй, и его же покупатели уходят от него, думая, что это он мошенничает. Северина не просто плохо торгует. Она топит своим недовесом самого Лемке, чтобы после скупить его клиентов задёшево.