Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 36 – Камелия Найт

Я кладу грамоту на стол лицом вниз.

— Они ждут, что я стану оправдываться, — говорю. — Доказывать, что не крала. Этого нельзя доказать, на то и расчёт. Пока оправдываюсь — виновна.

Дамиан стоит у окна, спиной ко мне.

— И что ты будешь делать.

— То, что вы сделали бы с Крессом, не будь меня. — Я переворачиваю грамоту чистой стороной вверх, разглаживаю ладонью. — Не защищаться. Нападать. Снять с себя чужое воровство можно одним способом — доказать настоящее. Не «Талия не крала», а «крала Северина. Вот суммы. Вот куда ушли деньги». Тогда обвинение падает на того, кто его подал.

— У тебя нет этих бумаг.

— Пока нет. Но я выросла в этом доме. Я знаю, где отец держал вторые книги, знаю его людей, знаю, кто из старых приказчиков не продался бы Северине и за тройное жалованье. — Я поворачиваюсь к нему. — Мне нужно в город. Не под замок в этих комнатах. Вы обещали.

Он оборачивается. Смотрит на мою руку с меткой, потом мне в лицо. Я вижу, чего ему стоит не сказать «нет».

— Двое моих людей при тебе всегда, — говорит он. — Возвращаешься до темноты. — Он делает паузу. — Это не клетка. Это осада. В осаде и вольные ходят по стене с оглядкой.

— По стене я согласна. Лишь бы не в подвале.

Он подходит. Я задираю голову — иначе с ним нельзя. От него тянет тем самым, грозой и жаром, и след на моём запястье теплеет. Я вижу по его глазам, что он это чувствует. Он не касается меня. Только поднимает руку, будто хочет поправить сползший с моего плеча платок, — и роняет её на полдороге.

— Пока ты доказываешь их вину, они доказывают твою смерть, — говорит он тихо. — Им проще, чтобы обвиняемая не дожила до суда, чем чтобы заговорила в зале.

— Меня уже один раз объявили мёртвой раньше срока. — Я смотрю ему в лицо. — С тех пор не люблю умирать по чужому расписанию.

Что-то проходит по его лицу. Он отступает первым.

— Спи, — говорит он от двери в соседнюю комнату. — Завтра начнёшь.

Стена между комнатами тонкая. Я гашу свечу, ложусь и слушаю, как он там ходит из угла в угол — до окна, назад, до окна, назад. Один раз шаги замирают у самой стены, с той стороны, где моя постель, и стоят так долго, что я перестаю дышать. Потом отходят. Я лежу в темноте, считаю не мешки и не деньги, а его шаги, и сбиваюсь, и считаю снова, пока не сбиваюсь уже во сне.

Дом Хартвудов я нахожу на третье утро.

Лавку на Мучном ряду не узнать. Вывеску сняли, над дверью висит другая, кривовато прибитая: «Северина Хартвуд, вдовья торговля». В окнах пусто, товара на треть, и тот второго разбора. За прилавком незнакомый приказчик зевает в кулак. Я стою через улицу, в надвинутом платке, двое людей Дамиана за спиной, и смотрю, как над отцовской дверью висит чужое имя.

Через дорогу проходит баба с корзиной, останавливается у витрины, качает головой и идёт дальше, не зайдя. За ней вторая. Раньше сюда стояли в очередь. Я стою и считаю, сколько человек прошло мимо, и на седьмом отворачиваюсь.

Захожу не туда. Иду в обход, к людям.

Первый — воскобой Тмарик на окраине. Он поставлял отцу воск двадцать лет, а меня помнит вот такой, у отцовского колена. Открывает дверь, видит меня — и роняет ковш. Ковш катится по полу и звенит. Тмарик держится за косяк и молчит, шевелит губами.

— Живая, — выговаривает он наконец. — А по рядам-то…