Книга Ловелас. Том 6, страница 90 – Илья Взоров

Полли замерла с конвертом в руках. Медленно поставила чашку. И мы посмотрели друг на друга — долго, молча, поверх стола, заваленного влажными фотографиями.

Будущий верховный судья страны. Самый главный толкователь Конституции. Человек, чья подпись будет решать судьбы миллионов на десятилетия вперёд. В кружевном лифчике Шэрил.

И его карточки — у меня на столе.

— Мать честная, — прошептала Полли — Москва тебе орден Ленина даст!

— Да нет, Звезду или Знамя — покачал головой я, поднося палец к губам. И правильно сделал. В дверь кухни постучали. Аккуратно так, деликатно даже.

Это была прислуга.

— Мистер Миллер, миссис Адлер — первым возник Уоллес — Пора готовить завтрак.

— Раз пора, то приступайте.

Появилась заспанная кухарка, повар, горничная. Дом просыпался. Полли сгребла конверты обратно в сумку, щёлкнула замком, и мы с ней перебрались в гостиную, подальше от лишних глаз и ушей. Но глаза, да уши и тут были в достатке.

А в гостиную уже стекались гости — вернее, то, что от них осталось после вчерашнего. Помятые, серые, с опухшими лицами, они вползали один за другим и падали в кресла, страдальчески щурясь на утренний свет. Первыми приплелись друзья Хьюза — грузный Барни, скользкий Фрэнк. Потом пришел и Дик с зеленоватым лицом, — и все они хором, едва ворочая языками, требовали одного: опохмелиться. Уоллес, не моргнув глазом, распорядился подать «Кровавую Мэри» и холодного пива, и страдальцы вцепились в бокалы, как утопающие в спасательный круг.

И вот тут-то они меня разглядели и мигом возненавидели.

Потому что я стоял перед ними — свежий, отдохнувший, розовый после пробежки и душа, бодрый, как майский день, — и они не могли на меня смотреть без муки.

— Миллер, — простонал Барни, держась за голову. — Это просто неприлично. Мы тут все подыхаем, а ты… ты как огурчик. Ты же вчера пил наравне со всеми! И плясал, и с горки катался, и вообще… Как⁈ В чём секрет? Ты что, эликсир какой знаешь?

— Каратэ, — сказал я.

— Что за…?

— Каратэ. Японское единоборство. — Я усмехнулся, глядя на их страдающие физиономии. — Утром была отличная тренировка, поделали с Хэнком ката — это такие упражнения. Тело в тонусе — и никакое похмелье не берёт. Организм всё сам перерабатывает. Вот, смотрите.

И, чтоб не быть голословным, я вышел на середину гостиной и с ходу крутанул пару вертушек — нога свистнула в воздухе в паре дюймов над столиком с бокалами, — легко, чётко, красиво. Приземлился мягко, без единого сбоя дыхания.

Страдальцы охнули и зауважали.

— Вот это да…

— Ловко!

— Прямо как в цирке!

А сильнее всех впечатлился Хьюз. Он, оказывается, стоял на лестнице — спустился минутой раньше, тоже помятый, но собранный, — и всё видел. И теперь смотрел на меня с неподдельным, живым интересом, каким давно уже ни на что не смотрел сквозь свою кодеиновую пелену. Он спустился в гостиную и принялся расспрашивать меня про каратэ — дотошно, азартно, как умел, когда его что-то по-настоящему захватывало.

Я коротко рассказал ему, что знал. Про то, что это древнее боевое искусство, пришедшее с Окинавы, где крестьянам когда-то запретили носить оружие, и они научились превращать в оружие собственное тело — руки, ноги, локти. Про то, что удар голой рукой, поставленный годами тренировок, может ломать доски и кирпичи. Про философию, про дисциплину духа, про то, что настоящий мастер побеждает ещё до боя. Хьюз слушал жадно, кивал, задавал вопросы — про то, где этому учат, можно ли выписать наставника из Японии, реально ли поставить такой удар в его возрасте. Я видел, что зацепило по-настоящему: новая игрушка, новая одержимость для человека, живущего одержимостями. Пусть. Мне это только на руку — расположенный, увлечённый Хьюз лучше, чем настороженный.