Книга Ловелас. Том 6, страница 119 – Илья Взоров

— Означает ли амнистия, что прежние приговоры признаются несправедливыми?

Наглые вопросы. Такие, за которые в этой стране можно исчезнуть.

И вот тут я увидел разницу. Настоящую разницу.

Берия не мялся. Он отвечал — коротко, жёстко, конкретно, иногда шутил, иногда обрывал вопрос на полуслове, но каждое его слово имело вес. Да, дело врачей сфабриковано, виновные в фальсификации ответят, часть уже арестована. Да, амнистия — это только начало, будем разбираться и дальше. По Германии — мы готовы обсуждать, и обсуждать серьёзно, если Запад тоже готов, а не только болтает. По Корее — воевать никому не выгодно, кончать надо эту войну, и мы это понимаем не хуже вас, но есть еще фактор Китая и Мао.

Он говорил, что думал, и не оглядывался, потому что оглядываться ему было не на кого.

Вот она — власть. Не должность, не портрет на стене, не кресло с гербом. Стержень. Этот человек был единственным в зале, кто ничего и никого не боялся, — и все в зале это чувствовали, включая американцев, которые внимательно слушали и записывали его слова.

И вот, глядя на него, на этого вальяжного и грубого человека в пенсне, я вдруг подумал самое важное.

Два с половиной месяца осталось у тебя, Лаврентий Павлович, осталось восемьдесят дней. И до Нового года ты не доживёшь.

А я сижу в шести метрах и знаю это. Один во всём Кремле. Один во всём мире.

И тут меня что-то толкнуло.

Честное слово, не планировал — всё случилось само собой, как прыжок в холодную воду. Я вдруг ясно понял, что второго такого случая не будет. Что вокруг него кольцо, что через приёмные и секретарей мне до него не добраться никогда, что делегация уедет через несколько дней, — а сейчас, вот сейчас, он сидит в трех метрах и смотрит в мою сторону.

Я подтянул к себе портфель, стоявший у ножки стула, и открыл его на коленях, под столом.

Там лежали журналы. Те самые, что я протащил через две границы под рубашкой, — «Ловелас», включая январский номер с рыжими близняшками на обложке. Даллес велел устроить скандал. Что ж, будет тебе скандал, Аллен, только не совсем такой, как ты заказывал.

Я вынул из внутреннего кармана авторучку и, прикрывшись столом, внутри январского номера написал пару фраз на полях внизу центрального разворота.

По-русски.

Это был риск. Огромный, идиотский риск. Но по-английски он бы её не прочитал сам, отдал бы переводчику, а переводчик — это уже не конфиденциально. Значит, только так. Была не была.

ПРОШУ О СРОЧНОЙ, КОНФИДЕНЦИАЛЬНОЙ ВСТРЕЧЕ! ВОПРОС ЖИЗНИ И СМЕРТИ!

КРИСТОФЕР МИЛЛЕР

Я вложил журналы в папку, — и стал ждать паузу в разговоре

Она наступила скоро: очередной вопрос переводили, все примолкли. И тогда я поймал взгляд Берии.

— Лаврентий Павлович, позвольте небольшой подарок от американской прессы. — сказал я громко и весело по-английски, — Знак дружбы народов.

И, пока Трояновский заново переводил, а зал изумлённо оборачивался, я толкнул папку по зелёному сукну прямо к нему.

Что тут началось.

Ступин, красномордый чинуша, привстал, задохнувшись от возмущения. Тэлбот из Госдепа сделал страшное лицо — не по протоколу! Зубры вытянули шеи: что этот шут опять устроил? Все, все до единого в этом зале уставились на меня.

Берия удивлённо поднял брови над пенсне. Помедлил. Потом придвинул папку к себе, откинул обложку.

И увидел близняшек.

Он молча разглядывал глянцевую обложку секунды три. Потом крякнул, чмокнул губами — довольно, с откровенным мужским удовольствием, — и обвёл зал взглядом, в котором мелькнуло что-то живое, плотоядное. Подмигнул мне.

— Ай да подарок, — проговорил он с усмешкой. — Богато живёте. Это мы почитаем, да…

По залу прошёл нервный смешок. Чиновники не знали, куда девать глаза. Ступин, кажется, был близок к обмороку.

А Берия неторопливо перелистнул страницу. Другую.

И остановился. Он дошел до моей подписи на центральном разворота.

Читал он недолго — там было всего две строки, которые должны были изменить историю.

А потом медленно, очень медленно поднял глаза от бумаги и посмотрел прямо на меня.

И в этих маленьких глазах за стёклами пенсне не было больше ни лени, ни насмешки, ни сытого мужского добродушия.

Там было изумление.

Конец 6 тома. Начало 7-го =