Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 86 – Stonegriffin

«Научи меня», — сказал он тогда, подавив гордость.

«Я пытаюсь, — ответил Малфурион с грустью. — Но ты не слышишь. Ты слишком занят тем, чтобы брать, вместо того чтобы научиться получать».

Воспоминание растворилось, оставив после себя привкус чего-то горького и сладкого одновременно.

Иллидан лежал в темноте, слушая храп Грума, и думал о том, как странно всё обернулось.

Тысячи лет он презирал учение Малфуриона. Считал его трусостью, отказом от настоящей силы ради иллюзии гармонии. Он выбрал другой путь — путь огня и стали, путь арканной магии, путь Скверны и демонической мощи. И этот путь сделал его сильнее, чем любой друид. Сильнее, чем большинство существ во вселенной.

А потом этот путь убил его, и забросил сюда, в мир, где его сила была бесполезна, где единственный доступный источник могущества работал по тем самым принципам, которые он отвергал всю свою жизнь.

«Чтобы повелевать ураганом, стань частью ветра».

Он помнил и эти слова тоже. Малфурион говорил их, демонстрируя, как призывает бурю — не командуя стихией, а как бы… приглашая её. Ветер приходил не потому, что его заставляли, а потому что друид становился точкой притяжения, местом, куда ветер хотел прийти сам.

«Дерево сильнее камня, потому что гнётся».

Ещё одна фраза, которую он отверг как оправдание для слабых. Камень не гнётся — и именно поэтому камень ломается под достаточным давлением. Дерево гнётся — и выживает там, где камень превращается в щебень.

Он думал о своей жизни как о камне. Несгибаемый. Непреклонный. Разбивающий всё, что стоит на пути. И в конце концов — разбившийся сам.

Грум перестал храпеть.

Иллидан повернул голову и увидел, что детёныш проснулся и смотрит на него своими полуслепыми глазами. Не просто смотрит — чувствует. Их связь, выстроенная неделями совместных ночей и кормлений, позволяла Груму улавливать эмоции хозяина даже без прямого контакта цвату.

— Всё в порядке, — сказал Иллидан, хотя знал, что Грум реагирует не на слова. — Просто… думаю.

Грум издал тот свой характерный звук — что-то среднее между мурлыканьем и шипением — и поднялся на ноги. Его движения были ещё немного неуклюжими, но уже без той шаткости, которая отличала его в первые недели. Он подошёл к Иллидану и ткнулся головой ему в бок, требуя внимания.

Иллидан положил руку ему на голову, чувствуя тепло и мерное биение сердца под чёрной шкурой.

— Ты знаешь, — сказал он негромко, — иногда мне кажется, что ты понимаешь больше, чем должен. Больше, чем обычное животное. Как будто… как будто связь с Эйвой делает тебя чем-то большим.

Грум посмотрел на него и снова издал свой звук. В нём было что-то похожее на согласие. Или на утешение. Или просто на «почеши за ухом, глупый двуногий».

Иллидан хмыкнул и почесал его за ухом. Грум немедленно развалился у его ног, подставляя живот — жест абсолютного доверия для хищника, уязвимость ради удовольствия.

— Испорченный зверь, — проворчал Иллидан, но в его голосе не было раздражения.

Ночь тянулась, и вместе с ней — воспоминания.

Он думал о Тиренд. Не о любви к ней — это было слишком болезненно, слишком близко к открытым ранам. О другом. О том, как она смотрела на Малфуриона, когда тот демонстрировал свои способности. С восхищением, с любовью, с гордостью. И как она смотрела на Иллидана, когда он пытался впечатлить её своими достижениями — с беспокойством, с тревогой, иногда с чем-то похожим на страх.