Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 81 – Stonegriffin

Его первым инстинктом было потянуться к этому присутствию. Схватить. Изучить. Использовать.

Он подавил этот инстинкт.

Вместо этого он просто… оставался созерцающим. Продолжал дышать. Продолжал не думать. Позволял ритму быть тем, чем он был, не пытаясь изменить его или контролировать.

И произошло нечто странное — ритм начал откликаться.

Не на его действия — он не делал ничего. Скорее… на его присутствие? На факт того, что он был здесь, слушал, не пытался взять или дать. Как будто где-то в глубине планетарного сознания что-то заметило, что он перестал сопротивляться, и решило посмотреть ближе.

Он почувствовал связь. Не увидел — почувствовал. Сеть, охватывающую весь лес вокруг него. Корни деревьев, переплетённые под землёй. Грибницы, связывающие разные участки почвы. Животные, чьи тропы пересекались в определённых точках. Птицы, чьи песни передавали информацию от одного края леса до другого. Всё это было соединено — не физически, а чем-то более тонким. Потоками энергии? Информации? Сознания?

Он не мог найти правильное слово. Да и не пытался. Он просто переживал это, позволял этому течь сквозь своё восприятие, как река течёт сквозь долину.

И в этом потоке он почувствовал искру, которую знал. Маленькую, яркую, знакомую.

Грум.

Его детёныш, его подопечный. Иллидан почувствовал его так ясно, как будто они были соединены цвату — голод (уже утолённый), скуку (хозяин ушёл, а с кем играть?), и под всем этим — базовое, инстинктивное чувство, которое можно было бы перевести как «мой-защитник-близко-всё-хорошо».

Расстояние между ними было нереальным — Грум находился в хижине, далеко от Нейралини. Но через эту сеть, через пульсацию Эйвы, они были связаны так же тесно, как если бы сидели рядом.

И тогда Иллидан понял, что имела в виду Цахик, когда говорила о «песне».

Это действительно была песня. Не мелодия из нот — мелодия из жизней. Каждое существо было голосом в этом хоре; каждое действие — фразой в бесконечной симфонии. И Эйва… Эйва была не дирижёром, не композитором. Она была самой музыкой. Тем, что возникало, когда все голоса звучали вместе.

Мысль — «это невероятно» — пронеслась через его сознание, и связь оборвалась.

Он всё ещё сидел на корне Нейралини. Солнце поднялось высоко, его лучи пробивались сквозь листву, рисуя пятна света на земле. Птицы пели свои обычные песни. Ветер шелестел в ветвях.

Всё было как прежде. И всё изменилось.

Цахик пришла, когда солнце было почти в зените, как и обещала. Она нашла Иллидана сидящим в той же позе, в которой оставила его утром. Но что-то в нём было другим — она увидела это сразу, хотя не смогла бы объяснить, что именно. Может быть, линия плеч, которая стала менее напряжённой. Может быть, выражение лица, в котором появилось что-то похожее на покой. Может быть, просто энергия, которую он излучал — она стала… тише.

— Ты почувствовал, — сказала она. Это не было вопросом.

Иллидан открыл глаза и посмотрел на неё. Его взгляд был другим — более глубоким, более присутствующим.

— Да. — Он помолчал, подбирая слова для того, что пережил. — Это было… я не могу описать это адекватно. Как будто всю жизнь я смотрел на мир через пленку, и вдруг кто-то убрал ее.

— Это неплохое описание, — признала Цахик, садясь на свой привычный корень. — Хотя я бы сказала иначе. Как будто ты всю жизнь слушал звуки через толщу воды.