Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 77 – Stonegriffin

Он встал, и Иллидан поднялся следом.

— Я не понимаю этого замысла, — продолжил вождь. — Может быть, никогда не пойму. Но я вижу результаты. Я видел, как ты сражался с Тсу'мо — не как берсерк, который рвётся убить врага, а как мастер, который контролирует каждое движение. Я видел, как ты выхаживал умирающего детёныша палулукана, хотя любой другой оставил бы его гнить. Я видел, как ты разговариваешь с Лала'ти — не как сын, но и не как чужак. Как кто-то, кто несёт ответственность за то, что забрал.

Он положил руку Иллидану на плечо — тяжёлую, твёрдую руку воина, который провёл жизнь в охоте и сражениях.

— Ты не враг. Это я вижу ясно. Но друг ли ты — это ещё предстоит доказать. Продолжай делать то, что делаешь. Тренируйся. Учи тех, кто хочет учиться. Готовься к тому, что может прийти. И если однажды эта подготовка понадобится… — он сжал плечо сильнее, — …тогда мы поговорим снова.

Он отпустил Иллидана и отвернулся к стене с трофеями, давая понять, что разговор окончен.

Иллидан вышел из хижины вождя с новым пониманием своего положения в племени. Не принятый, но и не отвергнутый. Не свой, но и не чужой. Он был где-то посередине — в пространстве, которое ему предстояло заполнить действиями, а не словами.

Цахик пришла к нему на следующий день после разговора с вождём.

Она появилась у его хижины на рассвете, когда он только заканчивал утреннее кормление Грума. Детёныш, который теперь съедал за раз столько же, сколько взрослый на'ви съедал за день, возился с куском мяса в углу, урча от удовольствия и разбрызгивая кровь во все стороны.

— Пора, — сказала Цахик без приветствия, без объяснений. — Идём.

Иллидан посмотрел на Грума, потом на шаманку.

— Мне нужно…

— Он справится сам. Он уже достаточно большой, чтобы несколько часов обойтись без тебя. — Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. — Идём. Нейралини ждёт.

Он последовал за ней, оставив Грума наедине с его завтраком.

Теперь, сидя на корне священного дерева в предрассветных сумерках седьмого дня обучения, он начинал понимать, что имела в виду Цахик, когда говорила о «настоящем обучении».

Первые шесть дней интенсивного обучения стали для него испытанием — не его тела, не его боевых навыков, а чего-то более фундаментального. Его способности бездействовать в течение целого дня, слушать.

Каждое утро она приводила его к Нейралини, усаживала на этот самый корень и говорила одно и то же: «Сиди. Дыши. Слушай. Не думай». Потом она садилась рядом и замолкала, иногда на час, иногда на три, иногда — как в четвёртый день — на целый день, от рассвета до заката.

И каждый раз Иллидан терпел поражение. Иногда ему удавались короткие вспышки успеха, повторяя его предыдущий опыт, но без прямого подключения это было нелегко и недолго.

Его разум отказывался молчать. Это было не просто неудобство, не просто отвлечение — это была фундаментальная неспособность. Тысячи лет он выживал благодаря тому, что его мозг никогда не прекращал работу: анализировал угрозы, просчитывал варианты, планировал на шаги вперёд. Во время заточения, впав в своеобразный анабиоз, он отключил свое тело почти полностью, но в активном состоянии отключить мышление для него было так же невозможно, как отключить сердцебиение или дыхание.

Он пробовал разные подходы. Сосредотачивался на одной точке — мысли всё равно просачивались через концентрацию, как вода через щели в плотине. Считал вдохи и выдохи — и обнаруживал себя анализирующим алгоритмы дыхания, эффективность газообмена, оптимальный ритм для медитации. Пытался визуализировать пустоту — и его воображение немедленно заполняло эту пустоту тактическими схемами, картами местности, планами тренировок.