Книга Бог сломленных, страница 42 – Кэмерон Джонстон

— Понял.

Мой жалкий опыт в сражениях состоял в основном из жестоких драк на ножах в темных переулках. Пусть со всеми делами войны разбираются стражи и рыцари, а я стану делать то, в чем хорош – подличать и дурить людей, когда они меньше всего этого ожидают. Стражи знают свое дело, но мне больше не нужны те, кто воюет по правилам, – нет, тут требуются хитрые, скрытные и жестокие. Если скаллгримцы и призванные ими демоны подберутся ко мне достаточно близко, несколько дополнительных рук не будут иметь значения.

В записке, оставленной утром Кормаком у трактирщика, сообщалось, что рано поутру прибыл корабль с еще двумя котериями и припасами, но пока нет еще одного, последнего корабля, задержавшегося из-за повреждений, причиненных штормом, от которого мы укрывались в бухте. Я надеялся, что последний маг и его котерия подоспеют до завтра, пока мы не выступили, правда, шансы были ничтожны. Кормак также оставил кучу бумаг с именами и списками, но читать их прямо сейчас не хотелось. У меня на это есть еще целый день, я не нужен, пока мы не прибудем в земли горцев. Арканум уже все уладил, я был просто бесполезным формальным руководителем.

Я попросил Жовиана обучить мою котерию кое-каким его грязным трюкам сразу после того, как все будут накормлены и напоены. Лучше пусть тратит время на это, чем пытается научить их сражаться как стражи. Жовиану, похоже, не терпелось начать, но сперва он всучил мне ножны с длинным горским кинжалом на замену маленького ножа, который я всегда держал под рукой.

— Ты ж могучий маг? Знаю, знаю, твоя магия так сильна, но клинок в спину – это тоже не слабо, да?

Трудно было не согласиться с таким умозаключением, так что я позволил ему привязать клинок мне к поясу, а потом засунул свой маленький нож в сапог и направился на ближайший пригорок, поглядеть на стоячие камни Могильного холма. Мне хотелось побыть в одиночестве, а другого шанса потом месяцами не выпадет. Я уже два раза побывал в этом городе за долгое время изгнания, но тогда не думал о камнях. А теперь, после того что видел в Костнице под Сетарисом Черной осенью, появились тревожные подозрения, требующие дальнейшей проверки.

Несмотря на всю грязь Сетариса, несмотря на дым и уникальную вонь, на ужасных бандитов и угрюмых простых горожан, я любил этот город. Он всегда останется в моем черном и потрепанном сердце. Но сейчас, шагая по нетронутому белому снегу и вдыхая свежий бодрящий воздух, мне не хотелось оказаться в каком-либо другом месте. Городок внизу наводнили солдаты, все повозки, лошадей и ослов в окрестностях реквизировали для перевозки наших припасов. Взад-вперед сновали гонцы с донесениями и приказами. Мысли стражей раздражающе непрерывно жужжали в моем мозгу, как гнездо потревоженных ос. Я поднялся выше, и все крики и лязг оружия моей маленькой армии стихли под шумом ветра; роящиеся по Могильному холму стражи превратились в точки, а жужжание сменилось едва слышным шипением.

Я как будто очистился, боль, отчаяние и потери унес прочь леденящий ветер, а проблемы издалека казались меньше. Оставляя их позади, я вскарабкался по тропе на плоскую вершину холма и вступил в центр круга из высоких серых камней, созданного раньше, чем город, и бессчетные годы эти камни стояли здесь вопреки дождям, льду и ветру. Они наполовину погрузились в снег и были украшены белыми шапками. Три квадратных обелиска возвышались над остальными, более грубыми камнями внешнего круга: самый крупный с северной стороны, два других, образующих треугольник, с юго-западной и юго-восточной.