Книга Печать безумных. Пророчество, страница 237 – Екатерина Гичко

— Ты слабак, Хо-ва-х!

Дальше Ёта плохо помнил. Он бросился к матери тотчас же, но уплыл в беспамятство после первого удара. Пришёл в себя уже в шатре от тихого плача Нани, который сидел рядом и размазывал слёзы по разбитому лицу. И были то слёзы не боли. Ёта сразу это понял.

— Всё гордость твоя, — старшая, возможно, и хотела говорить с укором, но голос её жалко подрагивал. — Через смелость смерть и найдёшь. Нельзя же так…

— Какой ляд в этой смелости? — мама отвернулась и уже тише, цедя сквозь зубы, произнесла: — Вмешаешься, а всё равно ничего изменить не можешь, потому что слабая! Слабая! Слабая!!! — голос её набирал силу, она уже в остервенении мяла пальцами одеяло.

— Тише-тише, — старшая погладила её по голове, — нельзя тебе…

— Утекает моя жизнь, нет у меня больше запретов.

Ёта, уже не сдерживаясь, сдавленно зарыдал.

— Избавленьем смерть мне станет! Ненавижу эту жизнь, в которой ничего нельзя изменить, даже если ты пытаешься. Сдохнешь, но не изменишь, потому что слабая! Я не хочу, не хочу, — мама закрыла глаза и горько застонала, — не хочу больше никогда рождаться женщиной!

— Что ж ты такое говоришь, глупая? Ты вон какая сильная. Вспомни, как Ёту рожала! Три дня мучилась, а потом ещё столько же на грани ходила. И вернулась! И здесь вернёшься.

— Не хочу я возвращаться, — глухо отозвалась мама. — Тогда хотела. Сейчас нет.

Повисла тишина, нарушаемая лишь всхлипами Ёты и Нани, который прятался за занавеской.

— Он… он жалеет, — совсем-совсем тихо произнесла старшая.

Губы матери презрительно дёрнулись.

— Он слаб и сражаться умеет только со слабаками, — повернув голову, она уставилась на Ёту. Глаза её жадно, горячо вспыхнули, но потом всё же вновь потускнели. — Матерью будешь звать только старшую, более никого не признавай.

Ёта заплакал ещё горше, понимая, что мама прощается.

— А с Нани больше не смей драться.

Не прекращая рыдать, мальчик затряс головой, показывая, что никогда больше.

— И не становись таким, как твой отец. Никогда! — синие глаза матери зажглись злым, гордым огнём. — Иначе я вернусь, чтобы стать твоим проклятьем. Ты же не слабак, Ёта? Ты не станешь таким же бесполезным, как твой отец?

Хо-ёта вздрогнул и открыл глаза.

Сквозь слегка растянувшийся шов полотняной стены струился солнечный свет. Ёта лежал совершенно голый на покрытой шкурами постели и чувствовал непривычную тяжесть в теле. Разум всё ещё плавал, словно в дурмане. Виски заломило нестерпимо сильно, когда Ёта попытался припомнить происходившее в Доме Духов, но основным воспоминанием были всепоглощающая тьма и проникновенный голос, порой сбивающийся на безумное шипение. Мужчина тряхнул головой. Хотелось забыться.

— И-тона, — позвал он.

Старшая жена явилась тотчас, будто сидела за занавеской.

— Пришли ко мне А-ару.

На лице И-тоны появилось замешательство.

— Расшиблась она вчера…

— Пришли! — сквозь зубы выплюнул муж.

Та замерла, но потом всё же позвала:

— А-ара, подойди, господин муж хочет посмотреть на тебя.

Повисла тишина. Потом послышался торопливый лёгкий топот, и перед Ётой предстала младшая из жён. И тот, глядя на её намазанное какой-то дрянью лицо, понял, что слишком уж она расшиблась, чтобы помочь ему забыться.

— Иди, — махнул он рукой.

А-ара торопливо поклонилась и уже хотела уйти, как Ёта что-то заметил. Не внешнее. Это что-топришло изнутри.