Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 128 – Нина Георге

— Здешнее тепло утешает, — сказала в какой-то момент Катрин.

Она была права. Солнце Санари выпарило из него весь холод и высушило все его слезы.

— И вселяет смелость, — тихо ответил он. — Дает силу вновь поверить в жизнь…

И тут они поцеловались, смущенные и восхищенные своей новой верой в жизнь.

Жану казалось, будто он целуется вообще впервые в жизни.

У Катрин были такие мягкие, такие удивительно податливые губы, и они так подходили к его губам! Это была такая радость — наконец чувствовать их, пить их, наслаждаться ими, ласкать их! И такое вожделение!..

Он обвил ее руками и целовал эти губы, нежно покусывал их, изучал своими губами ее лицо, ее щеки, поднимаясь все выше, к ее душистым нежным вискам. Он прижимал ее к себе, его переполняли нежность и чувство облегчения. Если эта женщина останется с ним, он никогда больше не будет страдать от бессонницы или ночных кошмаров. Его никогда больше не будет мучить и отравлять чувство одиночества. Он спасен.

Они все стояли и стояли так, не в силах оторваться друг от друга.

— Жан! — произнесла она наконец.

— Да?

— Я специально посмотрела в календаре — в последний раз я спала со своим бывшим мужем в две тысячи третьем году. Мне было тогда тридцать восемь. Да и получилось это, кажется, совершенно случайно.

— Очень хорошо. Значит, хоть у тебя есть какой-то опыт. Я-то по сравнению с тобой вообще жалкий дилетант.

Они рассмеялись.

«Странно… — подумал Эгаре. — Как легко иногда обыкновенный смех смывает все муки и страдания. Несколько секунд смеха — и годы мгновенно слились в одно целое и уплыли прочь, растаяли…»

— Но одно я еще помню, — сказал он. — Секс на пляже сильно переоценивают.

— Да, песок в этом деле не самое лучшее подспорье.

— А комары!..

— А по-моему, их там не должно быть.

— Ну, вот видишь, Катрин, я и в самом деле ничего в этом не смыслю.

— Так и быть — пойдем, я тебя кое-чему научу, — прошептала она ему на ухо и потащила в спальню.

Лицо у нее при этом было совсем юное и озорное.

Эгаре увидел, как на стене мелькнула четвероногая тень. Тссс уселся на террасе, деликатно повернувшись к ним своей рыжей полосатой спиной.

А вдруг ей не понравится мое тело?.. А вдруг я… окажусь не на высоте?.. И не смогу ласкать ее так, как ей бы хотелось?..

— Перестань, Жан! Ни о чем не думай! — ласково приказала Катрин.

— Ты что, умеешь читать мысли?..

— Мне с тобой так хорошо… так легко… милый! — шептала она. — Хороший мой!.. Ах, я так мечтала, чтобы ты… и ты…

Они шептали и шептали друг другу несвязные слова, фразы без начала и конца.

Он раздел Катрин. У нее под платьем были только простые белые трусики.

Она расстегнула ему рубашку и уткнулась лицом в шею, в грудь. Ее дыхание возбуждало его и… Нет, он напрасно опасался за свою мужскую силу. Она была при нем, он мгновенно почувствовал ее, увидев в темноте этот белый простой хлопчатобумажный треугольник, и ощутил руками тело Катрин.

Они провели в Санари-сюр-Мер весь сентябрь.

Наконец Жан досыта напился воздуха юга. Он вновь обрел себя. «Раненое время» миновало.

Теперь он мог поехать в Боньё и завершить «ступень».

Когда Катрин и Жан покидали Санари, эта рыбачья деревушка уже стала для них родиной. Достаточно маленькой, чтобы поместиться в сердце. Достаточно большой, чтобы стать для них защитой. Достаточно прекрасной, чтобы навсегда остаться в их памяти заповедной планетой, на которой они по-настоящему обрели друг друга. «Санари» — это слово стало для них синонимом счастья, мира, покоя. Проникновения в другого, в сущности, чужого человека, которого ты любишь, не зная почему. Кто ты, кем ты стал, как ты чувствуешь, какие перемены претерпевает твое настроение в течение часа, дня, нескольких недель? — все это они легко выяснили там, на своей новой маленькой родине, которая помещается в сердце. В эти тихие часы сближения Жан и Катрин избегали суеты и всего, что их отвлекало от этого занятия, — ярмарок, рынков, театров, литературных чтений.