Книга Сестра милосердия, страница 74 – Мария Воронова

Он внимательно посмотрел ей в глаза, и Элеонора увидела в них нечто более страшное, чем равнодушие. Пресыщенность.

Вернувшись в камеру, Элеонора легла и постаралась сосредоточиться. Но мыслить здраво пока не получалось. Ясно было только одно — нельзя свидетельствовать против других. Ей самой уже не выплыть, осталась одна задача — никого не потопить. А судя по тому, что чекист цепляется к каждому ее слову, лучшей тактикой будет глухое молчание. Хорошо это или плохо, но она не станет признаваться, что хотела перейти к Юденичу. Очистив ее совесть от греха лжи, это признание может повредить Архангельским. А если развить тему, то и Калинину с Довгалюком — зачем направили на передовую белогвардейского агента. У чекистов, судя по всему, фантазия работает на грани паранойи.

Нужно молчать. Но как выдержать пытки? Элеонора содрогнулась, представив ожидающие ее боль и унижение. У нее сильное тело и крепкое сердце, поэтому она не умрет от пыток, придется вынести все до конца.

Покончить с собой? Это страшный грех, православная вера требует, чтобы человек перенес все предназначенные ему испытания.

Нужно вспомнить всех солдат, которых они с Воиновым оперировали без обезболивания. Им было очень тяжело, но они терпели ради спасения жизни. А ей придется терпеть ради спасения души. Пока есть время, нужно молиться, чтобы Господь укрепил ее дух…

Тут она услышала стоны с нижних нар. Это Катрин. Ее тоже водили сегодня на допрос, она вернулась очень бледная, выпила стакан воды и сразу легла.

— Ах, милочка, пожалуйста, возьмите себя в руки, — донеслось с нар Елизаветы Ксаверьевны, — поверьте, вам самой станет от этого легче.

Элеонора спустилась вниз:

— Что с вами, Катрин?

— Очень болит живот, — шепнула Груздева, — я жду уже третьего ребенка, но такая боль у меня впервые.

Она закусила губу, и в свете тусклой лампы, которую зажигали на ночь, Элеонора увидела, как страшно исказилось ее лицо. На лбу выступила крупная испарина.

— Тише, тише, все будет хорошо, — сказала она машинально, хотя вовсе не была в этом уверена. Пульс Катрин был очень слабым и таким частым, что его было бы трудно сосчитать, даже имея часы. — Вас били на допросе?

— Немного, — Катрин будто стыдно было в этом признаваться, — вдруг я знаю, где тайник. Но старый Груздев не сказал бы мне этого и в лучшие времена… О, если бы он только намекнул! Я бы призналась во всем, лишь бы только выбраться отсюда! Боже, какая боль!

Элеонора осторожно пощупала ее живот. Он был напряжен и, кажется, сильно увеличился. Как ни скромны были ее познания в акушерстве, их вполне хватило, чтобы понять: у Катрин или разрыв матки, или отслойка плаценты. В обоих состояниях требуется немедленное кесарево сечение для спасения жизни матери и ребенка. Или хотя бы матери, мрачно подумала она.

Еще раз уверив Катрин, что все будет хорошо, Элеонора забарабанила в дверь. Звуки от ударов гулко отзывались в камере.

На стук долго никто не откликался, Элеонора уже стала терять надежду, как наконец лязгнула заслонка и в маленьком зарешеченном оконце показался фрагмент лица часового.

— Чего шумишь? — дружелюбно спросил он.

— Заключенной плохо. Ее немедленно надо доставить в больницу!

— Ишь чего выдумала! Тикать захотела? Ничего у тебя не выйдет, — охранник хотел закрыть окно.