Книга Цветы молнии, страница 42 – Джей Тодд Скотт

Дивайн останавливается у самой двери. За его спиной, в туалете, работают криминалисты, отчего на стенах играют тени. Туда провели дополнительные лампы и поставили пару желтых алюминиевых штативов. Линнея ловит себя на мысли, что в эту бетонную коробку свет проникает лишь от солнца – через три незастекленных окошка. Конструкция напоминает самый обычный биотуалет, разве что попрочнее, и даже в разгар дня, когда на небе ни облачка, внутри все равно темно и мрачно.

Как в гробу.

— Кайла Рин Маккьюн, тридцать четыре года, – продолжает Дивайн.

— Эта постарше, – комментирует Рио. – Старше остальных.

— Выглядела она молодо. – Дивайн делает жест проходящему мимо эксперту, молоденькому парнишке в очках с толстыми стеклами. Копна густых волос примята шляпой с шильдиком Департамента общественной безопасности. – Мать двоих детей. – Эксперт вернулся с комплектами бахил и перчаток для вновь прибывших. – Пропала почти две недели назад. Работала в приемной комиссии Колледжа Хендрикса.

— Это далеко?

Линнея надевает тайвековские бахилы, а вот натягивать черные нитриловые перчатки не торопится. Ее останавливают ощущения от присыпки и запах. Яркое воспоминание, одно из самых четких со времен лечения в Грейси. Раньше она много дней по сто раз мыла руки, чтобы стереть с себя ощущения от таких перчаток.

— Примерно сто пятьдесят миль отсюда.

— Ее семья живет где-то здесь? – спрашивает Рио.

— Пока никого не нашли. Возможно, в Каботе кто-то и остался. – Дивайн ловко натягивает перчатки. – Старший спецагент Швайгер уже в пути, у него информации больше.

— В новостях ничего не передавали, – отмечает Линнея: на такие сенсации писаки слетаются как мухи на мед.

— Она мать-одиночка, – добавляет Дивайн. – Да еще чернокожая.

Им ли не знать, что такие истории журналистов не интересуют.

— Тогда у нас нет четкого признака, по которому убийца выбирает жертву, – заключает Рио, надев наконец перчатки. – У них разная раса, возраст и национальная принадлежность.

— Должно же быть что-то общее? – напирает Дивайн.

Линнея с грехом пополам натягивает перчатки. Ощущение такое, будто руки ей опутывают скользкие блестящие змеи, которые так и норовят добраться до шеи, задушить, удавить.

Опять.

— Для начала, – говорит она, – у нас в большинстве своем женщины, которых никто не стал бы искать, по крайней мере сразу, или те, которые до поры до времени не интересны СМИ. – Делает глубокий вдох, чтобы сосредоточиться. – Мы пока не знаем, как он выходит на своих жертв. Вопрос в том, что всех их связывает? – вот ниточка, ведущая к преступнику.

* * *

Шаровые светильники не спасают: помещение остается глубоким и темным. Пахнет сыростью, старостью, даже древностью.

Тени скручиваются в клубок, хотя это просто эксперты из Департамента общественной безопасности отходят в сторонку, чтобы дать Линнее осмотреться.

«А я и не хочу здесь осматриваться, – думает она. – Не хочу видеть».

— Господи, – негромко охает Линнея. – Как красиво!

Она понимает, как дико это звучит, затылком чувствует ужас на лицах присутствующих. Линнея не хотела ничего говорить вслух, не хотела никого шокировать – и все же сказала правду.

Это действительно красиво.

Во всю заднюю стену туалета ветвится раскидистое, выжженное прямо на бетоне дерево – как следы от молнии; кружевные пепельные узоры поднимаются от пола до потолка, нависают над головой. То ли зола, то ли дым, то ли кровь… Причудливая, невозможно детализированная фреска, похожая на готическую картину. Слишком сложная и изящная для подобного места – оно не заслуживает такого произведения искусства. Жалкий шлакоблок теперь напоминает усыпальницу древних викингов, могильник. И сейчас за смрадом старых ржавых труб и стоячей воды ощущается другой запах – что-то резкое, едкое.