Книга Варяг II, страница 80 – Иван Ладыгин

— Слово? — он хрипло рассмеялся. — И это все гарантии? Ты дашь слово, а твои ребята тут же разорвут меня на части!

— Гарантий нет. — холодно согласился я. — Но поверь, живой ты мне куда нужнее, чем мертвый. Твоя смерть — это тишина. Твоя жизнь — это голос, который заговорит на тинге перед всем народом Буяна. В крайнем случае, мы предадим тебя суду богов, и ты сможешь попытаться впечатлить Одина своей стойкостью. А так… — я кивнул на раскаленный топор, — мы можем придумать для тебя такой унизительный конец, что врата Вальхаллы захлопнутся перед твоим носом навеки. Ты будешь тлеть в мире Хель, взирая на пиршества героев. Оно тебе надо, «ворон»?

Карк замер. Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала внутренняя борьба. Гордость, страх, расчет. Наконец, он сдавленно выдохнул, и его тело обмякло, словно из него выпустили всю душу.

— Хорошо… Все равно я уже проиграл. Я расскажу. Вам, конунговым щенкам, и тебе, дуболом, — он кивнул на Лейфа.

Лейф, скрестив руки на могучей груди, сделал шаг вперед. Его тень накрыла Карка целиком.

— Говори. И говори быстро. Моему терпению приходит конец.

Карк послушался и медленно, с расстановкой, словно смакуя каждую деталь своего коварства, заговорил… Он рассказал, как Сигурд, не доверяя своим прямым воинам, нанял его, мастера «незаметных дел». Как он спланировал первую засаду на необитаемом острове, высчитав место нашей вынужденной остановки. Как он тенью последовал за нами в Альфборг. Как он организовал покушение, и как стрела, что должна была пронзить мое сердце, нашла грудь Эйнара. И наконец, как он со своей бандой жег и грабил хутора на землях Ульрика, старательно имитируя почерк воинов Бьёрна, подбрасывая неудобные «улики».

— Чтобы посеять ненависть, — закончил он, и в его голосе прозвучала почти что профессиональная гордость. — Чтобы яд подозрений отравил вашу сделку. Чтобы старый Ульрик и его народ возненавидели имя Бьёрна. Чтобы вы вернулись к своему конунгу с пустыми руками и пятном позора.

Лейф, выслушав все это, внезапно взорвался. Он рванул к Карку, и его лицо исказила такая ярость, что, казалось, воздух вокруг загорится.

— Отдай мне его, Рюрик! Дай мне размозжить ему голову! Прямо сейчас! За Эйнара! За мой сожженный драккар! За всех, кто пострадал от его злодейской руки!

Эйвинд встал рядом, его дыхание стало тяжелым, как у быка перед боем.

— Я сам это сделаю. Мне даже топор не нужен. Я голыми руками удавлю гада…

Я резко встал между ними и связанным Карком.

— Нет! — мой голос прозвучал, как удар хлыста. — Я дал ему слово. И он будет жить. Его показания на тинге, перед лицом старейшин и бондов, будут страшнее любого обвинения, громче любого боевого клича. Сигурд осудит себя его же устами.

Лейф с силой, с какой разбивают щит о камень, ударил по стволу дерева. Он бросил на меня взгляд, полный ярости и непонимания, затем резко развернулся и молча зашагал к обугленному кораблю…

Утро застало нас за работой. Небо было чистым: редкая синь посасывала глаза. А солнце, поднимаясь над грядами скал, зажигало золотом и багрянцем верхушки кленов и вязов. Леса, подступавшие к воде, пылали рыжим пожаром осени. Эта яростная, прощальная красота радовала взгляд.

Мы свернули лагерь, превратившийся в поле ночной битвы, и погрузились на драккар. Без мачты и с обугленным, как позорное клеймо, штевнем, он казался сейчас жалким калекой.