Книга Знахарь 4, страница 76 – Павел Шимуро

Тарек закончил первым и повернулся к воротам. Замер.

Варган стоял у левой створки, привалившись к ней плечом, и палка из ясеня упиралась в землю, как третья нога. Он не спал, это было видно по тёмным полукружиям под глазами, по тому, как глубоко запали щёки, по неровной щетине, которая за последние дни превратилась в подобие бороды, клочковатой и неопрятной.

Он молча снял с пояса нож.

Ножны были костяные, бледно-жёлтые, с тёмными прожилками. Кирена вырезала ножны из бедренной кости зверя, и на поверхности ещё виднелись следы резца — грубые, неровные, но прочные, как всё, что делала эта женщина. Сам нож был простым, с лезвием из кости, но рукоять обмотана полосками шкуры, и эта обмотка была тёмной от пота — нож носили каждый день годами, как носят вещь, к которой привыкла рука.

Варган протянул его Тареку.

Он посмотрел на нож, потом на Варгана. Между ними прошло что-то, для чего у меня не было слов. Тарек принял нож обеими руками, коротко опустил голову и закрепил ножны на поясе, рядом со своим, так что теперь у него было два клинка и оба, подумал я, заслужены.

Варган повернулся ко мне.

— Вернитесь, — сказал он.

— Вернёмся, — ответил я.

На крыльце своего дома стоял Аскер. Он не спустился во двор, не подошёл к воротам, не произнёс напутственных слов, а просто стоял, скрестив руки на груди, и его лысый череп отсвечивал в неверном свете первых утренних бликов. Его глаза двигались медленно, переходя с одного лица на другое, и я знал, что он делает: считает. Запоминает, кто уходит.

Бран подошёл к воротам. Его руки легли на засов и мышцы предплечий вздулись, когда он потянул. Засов выскользнул с глухим стуком, и створки дрогнули, и Бран навалился на правую, а Дрен, появившийся из-за навеса, на левую, и ворота разошлись с протяжным скрипом, от которого хотелось зажать уши, потому что в предрассветной тишине он звучал как крик.

За воротами был мир, в котором человек перестал быть хозяином.

Серый полумрак. Запах мокрой земли, железа и чего-то кислого.

За стеной скрежет казался фоновым шумом, привычным, как тиканье часов в тихой комнате. Здесь, без преграды из брёвен и утрамбованной земли, он бил по нервам.

Я шагнул за порог. Тарек следом, бесшумно, как его учили. Дагер и Эдис за ним, тяжелее, с хрустом мелкого щебня под подошвами.

Ворота закрылись за нашими спинами. Засов встал на место с глухим ударом, и этот звук был окончательным, как щелчок замка в одиночной камере.

…

Лес за стеной выглядел так, как выглядит больной, которому поставили диагноз, но не начали лечение.

Тарек шёл впереди. Он двигался так, как двигаются люди, выросшие в лесу. Ставил ступню мягко, с пятки на носок, избегая сухих веток и россыпей мелких камней, и каждый его шаг был бесшумным, как бесшумен шаг кошки по мокрой траве. Копьё он держал горизонтально, на уровне пояса, готовый вскинуть его за полсекунды.

Я шёл за ним в двух шагах. Дагер и Эдис за мной, и их шаги были тяжелее, громче, и каждый хруст ветки под ногой Эдиса заставлял мои плечи подниматься к ушам, хотя я знал, что бальзам работает, и хруст не имеет значения, потому что обращённые не слышат — чувствуют, а чувствовать нас они сейчас не могли.

Первый обращённый был в двадцати шагах от нас.

Он стоял на коленях у основания старого ясеня, и его руки были погружены в землю по запястья. Ритмичные движения были настолько механическими, настолько лишёнными чего-либо человеческого, что на мгновение мне показалось, что я смотрю не на человека, а на заводную игрушку, которую кто-то завёл и забыл. Лицо было повёрнуто вниз, к земле, но когда мы поравнялись с ним, и я увидел его в профиль, желудок сжался в привычном спазме, который за последние дни так и не стал менее острым.