Книга Знахарь 4, страница 73 – Павел Шимуро

Я подошёл к внутренней стене загона проверить девочку перед тем, как лечь. Завтра до рассвета нужно быть на ногах, и каждый час сна стоил больше, чем час медитации, потому что без сна тело сдавало быстрее, чем без энергии.

Ормен сидел у погасшего костра, обхватив колени руками. Он не спал, глаза были открыты, но смотрели в одну точку, и если бы не мерное покачивание корпуса, едва заметное, как покачивание маятника, его можно было бы принять за обращённого: та же неподвижность, то же отсутствие выражения. Но Ормен был жив, и его качание было не мицелиевым, а человеческим — так качаются люди, которым больше нечем занять тело, потому что разум уже отключился от реальности и работает на холостом ходу.

Дагон спал рядом с девочкой, положив руку ей на плечо. Его дыхание было тяжёлым, с присвистом, как у человека, который засыпает не от усталости, а от изнеможения, когда организм просто выключает сознание, не спрашивая разрешения.

Девочка сидела прямо. Это первое, что я заметил, и от этого по спине прошла волна холода, не имеющая отношения к ночной температуре.

Оба глаза были открыты.

Я прижал ладонь к стене загона. Корень под фундаментом отозвался, контур замкнулся, витальное зрение вспыхнуло.

Кокон в гипоталамусе девочки пульсировал. Это было привычно — плотный клубок мицелия, свернувшийся вокруг глубинных структур мозга, как паразит, оплетающий нерв. Но к нему тянулись новые нити, и они шли не горизонтально, не от сети обращённых, которая расстилалась по поверхности, как грибница по гнилому бревну — они шли вертикально. Из земли, из грунта, из тех глубин, где кончались корни деревьев и начинались Корневища.

Глубинный пульс отзывался в коконе девочки, как эхо в пещере. Каждый удар проходил по вертикальным нитям, и кокон вздрагивал в ответ, и серебристые прожилки в левом глазу вспыхивали на долю секунды, синхронно с ударом, с пульсом, с дыханием чего-то невообразимо далёкого и невообразимо древнего.

Девочка принимала не только горизонтальный сигнал от обращённых, но и вертикальный из Корневищ, от того, что пульсировало там раз в минуту.

Правая половина губы шевельнулась:

— Папа, мне больно.

Ормен не повернулся. Продолжал качаться, глядя в пустоту.

Левая часть губы:

— Корень.

Правая:

— Голова болит сильно. Как когда зуб болел, помнишь? Только везде.

Левая:

— Корень. Глубоко. Просыпается.

Я стоял у стены, не дыша.

Оба глаза девочки стали чёрными.

Не так, как у обращённых — у тех чернота была мёртвой, глухой, как дно высохшего колодца. Здесь чернота была живой: серебристые прожилки бежали по обоим глазам, пульсируя, как сосуды на витальном зрении, и в глубине этой черноты что-то двигалось, что-то, для чего у меня не было слов, потому что я никогда не видел ничего подобного ни в этом мире, ни в прошлом.

Несколько секунд тишины. Дагон спал. Ормен качался. Факел на вышке трещал.

Потом раздался удар, который я ощутил через подошвы ботинок, через стену, через землю, через корень, к которому я прижимал ладонь. Далёкий, глубокий, тяжёлый, как удар огромного барабана, обтянутого камнем, под толщей породы. Один удар, и вибрация от него прошла через всё тело и растворилась, оставив после себя гулкую тишину, в которой даже скрежет обращённых показался ненастоящим, мелким, второстепенным.