Книга Укротитель Драконов 1, страница 34 – Ярослав Мечников

— Встань, — сказал Трещина просто.

Хвост не двигался. Секунда, две, три. Площадка ждала. Я стоял в строю, мокрый от пота, ноги гудели, и смотрел, как парень лежит лицом в грязи, и плечо его дёргается — тик, тик, тик.

Трещина не торопил и не повторял. Просто ждал, сидя на корточках, как терпеливый дед у постели больного. Только глаза были не дедовские, а выцветшие и холодные.

Хвост упёрся ладонями в землю. Руки разъехались. Упёрся снова. Локти тряслись так, что ходили ходуном — вправо-влево, вправо-влево. Он подтянул одно колено, потом второе. Замер на четвереньках, голова свесилась, с подбородка капала жижа.

Потом поднялся. Спина согнута, руки висят, как плети, ноги расставлены, чтобы не упасть.

Трещина смотрел на него снизу вверх — так и не поднялся с корточек. Лицо не изменилось. Потом старик кивнул коротко.

— Кха. — Он разогнулся, и повернулся к строю. — Продолжаем.

Продолжили.

Скручивание — выдох — рывок — выдох — падение — выдох — присед — выдох. Тот же ритм, те же движения, только теперь каждое давалось вдвое тяжелее. Тело, которое казалось послушным десять минут назад, превратилось в мешок с камнями. Мышцы отказывали, одна группа за другой. Бёдра. Плечи. Поясница. Я двигался на том, что оставалось, — на упрямстве и на привычке не сдаваться, вбитой двадцатью годами работы, когда надо было сидеть неподвижно часами, даже если всё тело кричало «встань и уйди».

— Хааа! — рявкнул строй.

Я рявкнул с ними. Голос сорвался на хрип. Живот окаменел, тепло под рёбрами еле мерцало, как угли перед тем, как погаснуть.

Шило рядом двигался с закрытыми глазами, буквально — глаза зажмурены, рот открыт, и тело совершает движения по памяти, кривые и урезанные, но не останавливается. Тихоня побледнела до синевы, на висках проступили жилки, но спина прямая, и каждый цикл она заканчивала. Хвост дёргался в конце строя, но стоял на ногах и шевелился, и этого было достаточно.

Ещё пять минут. Ещё пять. Я перестал думать, перестал считать, перестал чувствовать ноги. Просто двигался.

— Стой!

Голос Трещины. Строй замер, кто-то упал на колени, кто-то согнулся, упираясь руками в бёдра. Кто-то просто стоял и качался.

— Кха. Водопой, — сказал Трещина.

Из-за барака появился мужик в серой рубахе, с клеймом на предплечье. Крюк, из обслуги. Тащил деревянное ведро и черпак. Поставил ведро посреди площадки и отошёл.

Строй двинулся к воде тяжело и молча, как скот к водопою. Старожилы первыми, без слов, по привычке, новички потом.

Я дождался своей очереди. Черпак был деревянный, с отколотым краем. Вода холодная, с привкусом — металлическим, чуть горьковатым, будто текла через камень, в котором было слишком много железа. Горная и жёсткая, от которой стягивало зубы, но она была мокрой и холодной, и это всё, что имело значение.

Пил медленно, маленькими глотками. Привычка — не заливать в перегретое тело ледяную воду, потому что спазм и рвота. Это я знал ещё из своей жизни, из тайги и полевых выездов.

Трещина стоял в стороне, скрестив руки. Подождал, пока ведро обошло всех.

— Ну вот, обмылки. — Старик пожевал дёснами. — Дальше без меня. Мне наверх, дела. Псари приглядят. — Он кивнул в сторону рыжей и Седого. — Слушаться, как мамку родную. Только мамка бьёт слабо, а эти сильно. Кха-кха.