Книга Речной Князь. Книга 3, страница 104 – Тимофей Афаэль

— Прятать надо, — сказал Бурилом. — Если кто с рукава заглянет — увидит за версту.

— Как «Навь» прятали, так и эту, — кивнул я. — Только работы втрое.

— Втрое, — согласился Бурилом и повернулся к палубе. — Мужики! Топоры в руки! Ивняк рубить, камыш резать, борта закидывать! Чтоб к полудню этой дуры видно не было! Кто халтурит — Щукарь лично проверит!

— Лично проверю! — подтвердил Щукарь с палубы, и по тому, как мужики зашевелились, было ясно — проверки Щукаря боялись больше, чем степняков.

Работали все. Ушкуйники и каторжане вместе, не разбирая, как повелось со вчерашнего дня. Лыко и Сила рубили ивы на берегу и сволакивали к воде. Рубец и Кузнец резали камыш охапками и подавали на палубу. Бес и Радим укладывали ветки вдоль бортов, маскируя тёмное дерево. Гнус, как обычно, больше командовал, чем работал, и Щукарь его за это гонял.

— Ты чего стоишь, руки в боки⁈ — скрипел старик. — Бери охапку и тащи! Мачту ещё не закрыли!

— Дед, я распоряжаюсь! Кто-то же должен смотреть, чтоб ровно ложилось!

— Распоряжается он! Ты не десятник, ты балабол! Тащи камыш, кому говорю!

Гнус вздохнул и потащил, бормоча под нос что-то про неблагодарных стариков.

Сила, таскавший целые огромные охапки, которые другие носили вдвоём, остановился рядом со мной и спросил негромко:

— Кормчий, а ивняк на борт класть листвой наружу или внутрь?

— Листвой наружу, — ответил я. — Чтоб с воды зеленью смотрелось, а не палками.

— Понял, — Сила кивнул и потащил свою иву к торговцу, и на ходу крикнул Кузнецу: — Листвой наружу клади, Кормчий сказал!

Кузнец кивнул молча и переложил свою охапку. По тому, как они оба отреагировали — мгновенно и без вопросов, — я видел, что слово Кормчего для каторжан стало чем-то вроде закона. От страха до уважения, как говорил Бурилом, один шаг. Главное — не оступиться.

Клещ подошёл ко мне с самострелом на плече.

— Ярик, я тут на палубе нашёл кое-что. В кормовой надстройке, под лежанкой Касима сундучок лежал. Замок я сбил, а там бумаги какие-то, на бусурманском языке, и карты. Может, пригодятся?

— Карты? — я оживился. — Речные?

— Похоже. Там река нарисована и значки какие-то.

— Тащи. Потом разберёмся.

Клещ кивнул и ушёл.

К полудню корабль исчез. Мачта утонула в зелени, борта слились с камышом и ивняком. Палуба сверху была завалена ветками так, что походила на островок, нанесённый половодьем. Щукарь обошёл по берегу, осматривая маскировку со всех сторон, вернулся и сказал:

— Сойдёт. С воды не отличишь от берега. Если кто и сунется в старицу, пройдёт мимо и не заметит. Ну, если не дурак.

— А если дурак? — спросил Гнус.

— Если дурак — ему всё равно ничего не поможет, — отрезал Щукарь.

Бурилом подозвал меня и Волка к берегу. Мы встали втроём у воды, и Атаман заговорил тихо, чтобы не слышали на палубе:

— Сидеть тут вслепую нельзя. Не знаем, куда эта кишка ведёт. Может, в тупик. Может, к людям. Надо пройти до конца и посмотреть.

— На «Нави» пойдём, не на струге, — сказал я. — Длинный он. Вёсла обмотаем, пойдём без звука.

— Сколько людей с собой берём? — спросил Волк.

— Десяток человек. Из наших и из Радимовых. Клещ останется за старшего с десятком мужиков и ранеными.

— Радима берем тоже, — сказал Бурилом. — Он мужик с головой, и мужики его слушаются. Если что случится — пригодится.