Книга Речной Князь. Книга 3, страница 102 – Тимофей Афаэль

Радим стёр пот со лба.

— Жутко, — согласился он. — Зато не в цепях.

С надстройки послышались шаги. Кормчий спускался вниз. Он шёл между банок, чуть приволакивая левую ногу — его тоже выпотрошило этой рекой.

Поравнявшись с Радимом, Ярик остановился. В темноте блеснули его глаза.

— Живые? — спросил Кормчий. Голос его был сухой и какой-то безжизненный.

— Живые, Кормчий, — хрипнул Радим. Он даже не заметил, как назвал его так.

Ярик коротко кивнул.

— Вот и славно. Спите. Завтра работы много.

Он пошёл дальше в темноту палубы, а Радим закрыл глаза, подложил под голову кулак и провалился в сон быстрее, чем Кормчий дошёл до надстройки.

Ветер рвёт тугой парус, мачта стоном стонет,

Кто реке себя отдал — в луже не потонет.

Эх, гуляй, речная рвань, весело и страшно,

Пей до дна за наш разбой, да за день вчерашний!

Я проснулся лежа на корме торговца, на чьём-то расстеленном плаще. Голова раскалывалась. Над водой стелился густой утренний туман. Небо над головой висело серое и низкое. Из-за тумана всё вокруг казалось ненастоящим. Борта корабля мачта, ивы на берегу растворялись в белой мути, будто мир ещё не решил, существовать ему сегодня или нет.

Тело не слушалось. Руки ощущались тяжелыми, спина деревянной, а в висках стучало так, будто кто-то изнутри бил молотком. Это была расплата за ночь на потеси, когда я тянул Дар до последнего, щупая реку во тьме. Дар высасывает силы, и наутро приходит счёт, и счёт этот был всегда больше, чем ожидаешь.

Я сел, и голову сдавило так, что перед глазами поплыло. Посидел, держась за борт, переждал. Снизу, с палубы, доносились голоса, возня и плеск воды. Мужики уже работали — рубили ветки на берегу, таскали воду, разводили костёр в яме на берегу, чтобы дым не поднимался слишком высоко.

Уже пахло дымом и жареным мясом, и от этого запаха голова болела ещё сильнее, потому что желудок требовал еды, а голова требовала покоя, и договориться между собой они не могли.

По палубе прошёл Щукарь, ворча себе под нос. Он уже осматривал басурманский корабль, простукивал обшивку и был страшно недоволен, как всегда, когда имел дело с чужим кораблём.

— Построили, называется, — бормотал он, ковыряя ногтем шов между досками. — Конопатка гнилая, швы расползаются, доски рассохлись. Бусурмане строить не умеют, одно слово — южане. Вот на «Нави» попробуй найди такой шов, попробуй…

— Дед, хорош бурчать, — сказал Лыко, проходя мимо с охапкой камыша. — Посудина плавает и ладно.

— Плавает она! Она не плавает, она еле держится! Там на носу доска треснула, я вчера ещё заметил! Кто чинить будет? Щукарь будет! Как всегда, Щукарь!

— Так и почини, дед, руки-то золотые.

— Золотые, да одни на два корабля! Вот помру — кто вам доски латать будет? Гнус, что ли? Он гвоздя ровно забить не может!

— Я всё слышу! — донеслось снизу.

— И слушай! Может, научишься!

На надстройку поднялся Гнус. За ним Рыжий и Бес. Гнус нёс кусок горячей сомятины, от которой шёл пар, и улыбался так, будто это утро было лучшим в его жизни. Может, и было — вчера мы взяли караван, все живы, трюм полон серебра, и утреннее солнце пробивается сквозь туман. Для ушкуйника утра лучше не бывает.

— Жуй, речной колдун, — он сунул мне мясо в руку. — А то ты на потеси весь вышел, одни кости остались.