Книга Речной Князь. Книга 3, страница 100 – Тимофей Афаэль

Радим вцепился в весло и упёрся ногами в банку. Корабль скрипел так, будто его выкручивали.

И вдруг Кормчий заговорил.

— Ну чего крутишь, батюшка? Чего сердишься? — голос у него был усталый и насмешливый, как у мужика, который ругается с упрямой лошадью. — Я тебе сегодня сторицей заплатил! Мяса и крови столько дал, что на год хватит! Так и ты уж не дури, помоги добраться!

На палубе стало тихо. Гребцы замерли с вёслами в руках. Каторжане, сидевшие на банках, посмотрели на Кормчего, потом друг на друга. Радим заметил, как Кузнец, сидевший через две банки, медленно сотворил обережный знак. Сила рядом с Радимом перестал дышать.

Кормчий стоял на корме и ждал. По его лицу бродила ухмылка будто он знал что-то, чего не знали остальные или шутил с кем-то, кого остальные не видели.

И тут ветер переменился.

Он дул в лоб с самого начала пути, а теперь ударил сзади и сбоку. Ушкуйники среагировали мгновенно, словно только этого и ждали.

— Парус! — рявкнул Бурилом, перекрывая шум воды. — Трави канаты! Бес, Рыжий, работаем, живо!

С банок сорвались несколько теней. Работа закипела. Заскрипели канаты, зашелестела парусина. Радим с удивлением смотрел, как слаженно, без лишней суеты ватажники ставят косой парус в кромешной темноте.

Араб-каторжанин, сидевший недалеко от мачты, вдруг бросил весло, вскочил и перехватил канат, помогая Бесу тянуть холст вверх. Бес только коротко кивнул ему, принимая помощь как должное.

Косой парус громко хлопнул, поймал сквозняк, надулся. Торговец, которого секунду назад крутило и мотало в водовороте, осел кормой, выровнялся и пошёл вперёд, вспарывая встречную струю.

У Радима волосы встали дыбом. Он покосился на Силу. Тот смотрел на Кормчего с открытым ртом.

Гнус на соседней банке хмыкнул.

— А я что говорил? По найму ходит. С Чернобогом у него уговор. Мы ему кровушки — он нам ветерку. Всё по-честному.

Никто не засмеялся. Каторжане крестились и делали обережные знаки.

Дальше гребли в молчании какое-то время.

Сила рядом дышал тяжело, с присвистом, но такта не ломал. Радим спиной чуял — мужики рвут жилы на пределе. Когда на руле стоит пацан, который с рекой шепчется, лучше не сачковать. Себе дороже выйдет.

Сколько прошли Радим не знал. Ночь слиплась в один бесконечный скрип дерева и плеск чёрной воды. Кормчий на надстройке стоял как изваяние, только изредка бросал вниз короткие команды:

— Левый, суши. Ворот крутит… Прошли. Ровно бери.

Наконец, позади, из темноты, где шла следом «Навь», донёсся хриплый голос Щукаря:

— Ярик! Я сейчас расшибусь к лешему! Твоя посудина воду мутит, меня по всей реке таскает!

— Ближе встань, дед! — донеслось сверху.

— Сам встань! Кругом лбов немерено, а Щукарь на два корабля горбатится!

— Дед, не скули, — сквозь зубы рыкнул Гнус со своей банки. — Весь лещ со смеху передохнет.

— Я тебе сейчас веслом по хребту дам, сопля, — огрызнулся Щукарь, но голос сбавил, забурчав что-то неразборчивое себе под нос.

Сила навалился на валёк, с шумом выдохнул и сказал Радиму:

— Они всегда… так лаются?

— Не знаю, — процедил Радим, стискивая зубы на новом гребке. — Греби.

Снова повисла рабочая тишина.

Радим просто слушал. Вода под широким днищем корабля не плескалась даже, а чавкала. Позади натужно скрипел канат трофейного струга. Слышно было, как сопят мужики и кряхтит на соседней банке товарищ, ворочая веслом. Этот монотонный шум Радиму почему-то нравился. В нём не было свиста плети и чужой гортанной брани. Просто тяжелая работа.