Книга Речной Князь. Книга 1, страница 115 – Тимофей Афаэль

Атаман указал на кучку, отделенную для меня. Соли столько же, сколько взял Волк. Отрез добротного, плотного сукна. Два увесистых слитка железа.

Я наклонился. Закинул соль на левое плечо — вес придавил к земле, но я устоял. Сукно сунул под мышку. Железо сжал в правой руке. Развернулся. Мышцы, и так забитые до судорог после адских суток, жалобно скрипнули, но я выпрямился.

Два пая. Моя честная плата.

Я понёс поклажу к краю площади, туда, где складывали свое добро Щукарь и мужики. Положил аккуратно, не бросил.

Толпа провожала меня взглядами. В них читалось разное — зависть, недоверие, уважение, но рты у всех были плотно закрыты. Атаман признал меня. Закон соблюден.

Щукарь подошёл, когда я выпрямился, и улыбнулся:

— Взял свое, Малёк. Честно взял. И не слушай брехунов. Соль — она не пахнет, а брюхо греет.

Дулёж продолжился. Атаман выкликал следующие имена. Мужики выходили, кланялись, уносили свои доли. Я же смотрел на свою белую соль и железо. Первый шаг сделан. Кормчий обрел вес.

Когда последняя добыча обрела хозяина, Атаман опустил руки, стряхивая напряжение:

— Всё! Остаток — в Общий Котёл! Мужики — тащите на склад! А женщины — несите еду! Ватага гуляет!

Толпа радостно выдохнула, предвкушая пир, но тут из рядов гребцов вышел Крыв и двинулся к центру.

Его лицо здорово пострадало от моей «науки» на палубе — левый глаз заплыл, на скуле тоже синело пятно. Следы моего «воспитания» черпаком были налицо.

Смех на площади оборвался.

Крыв остановился перед Атаманом, выпрямился, а затем повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде плескалось бешенство.

— Атаман, — голос Крыва прозвучал хрипло. — На реке ты сказал — «решать на берегу».

Он сплюнул под ноги:

— Мы на берегу.

Атаман нахмурился, но смолчал. Слово вожака — закон. Он действительно это обещал.

Крыв сунул руку за пояс и резким движением выхватил нож. Лезвие хищно блеснуло в лучах утреннего солнца. Он поднял оружие и направил острие мне в грудь:

— Я вызываю его. За кровь. За обиду.

Его губы разъехались в жуткой улыбке:

— Здесь и сейчас. Нож на нож.

Не верь улыбке, не верь словам, Верь только делу и двум рукам.

(Песня ушкуйников «Закон Стаи»)

В звенящей тишине слышался только равнодушный плеск воды за спинами людей. Гнездо замерло. Мужики, потащившие кули к амбарам, застыли. Женщины прижали ладони к губам. Ребятня притихла. Десятки глаз сошлись на узком лезвии, направленном мне в грудь.

Вызов при всей ватаге. «Суд Чести» — древний закон любого бродяги. Когда один зовет другого на кровь при свидетелях, лезть поперек нельзя. Даже вожаку.

Толпа качнулась. Круг быстро и привычно выстроился сам собой, освобождая утоптанный пятак у холодного кострища.

«Чёрная кость» сбилась в кучу слева. Щукарь хмурился, стиснув бороду в кулаке. В его глазах я читал тоскливое понимание: старик видел, что я выжат досуха. Кормчий — да, ведьмак — возможно, но для поножовщины нужна крепкая рука и дурь в плечах, а я после двух суток на руле едва на ногах держался. Против тертого речного волка тощему пацану в честной драке не выстоять.

«Белая кость» встала справа. Волк скрестил руки на груди. На его лице расцвела довольная ухмылка. Судьба сама поднесла ему дар на блюде. Крыв уберет поперечного, а Волк останется чистым. Лучше не придумаешь.