Книга Речной Князь. Книга 1, страница 113 – Тимофей Афаэль

Добычу свалили в кучу прямо посередине. Мешки, ящик, тюки. Ватага обступила площадь плотным кольцом. Все пришли на дулёж. Каждый хотел своими глазами видеть, насколько сытой будет зима.

Атаман встал спиной к добыче, лицом к ватаге и вскинул руку. Гомон стих. Не сразу, волнами, но над толпой повисла тишина.

— Слушайте! — бас Бурилома прокатился по деревне. — Рейд прошёл чисто! Караван Куницы ощипан! Добыча жирная!

Он обвел всех взглядом:

— Делим по Закону Берега! Атаману — четыре пая! Старшей дружине — два пая! Младшим и гребцам — один пай! Десятина — в Общий Котёл, на черный день!

Ватага одобрительно зашумела. Закон суров, но прям, как древко копья. На нем держалась кровная связь. Спорить никто не смел.

Атаман начал выкликать.

— Волк! Два пая!

Волк вышел из круга, неспешной походкой приблизился к горе добра. Взял своё — соль, отрез красного сукна, пару железных слитков. Унёс в сторону и бросил к сапогам. Лицо его было спокойное, ни тени радости. Он взял своё по праву сильного.

— Крыв! Один пай!

Крыв поднялся, кривясь от боли в отбитых боках. Подошёл, принял долю — соль, кусок сукна попроще, один слиток. Унес, пряча злые глаза.

Имена звучали одно за другим. Бойцы, гребцы, ветераны. Они выходили, кланялись Атаману, тянули руки к добыче. Куча таяла.

Я стоял с краю и смотрел прямо на вожака. Я не боец с топором и не гребец на банке. Я птица иного полета. Сейчас станет ясно, чего стоит слово Бурилома. На реке он назвал меня своими глазами. Признал, что без меня они бы сосали лапу. Пришло время платить по счетам.

Я вложил свой Дар, рисковал шкурой и ждал честной платы. Если он решит обделить меня или кинуть обглоданную кость, как щенку…

Что ж, тогда он потеряет Кормчего так же быстро, как нашел.

Гребцы получили своё. В центре оставалась ещё добрая куча.

Бурилом снова обвёл толпу взглядом. Скользнул по рядам и встретился со мной глазами. Я не отвёл взгляд.

— Кормчий! Малёк! — рявкнул он на всю деренвю. — Выйди!

Я отлепился от столба и, не торопясь, шагнул в круг. Десятки глаз буравили мне спину, но мне было плевать. Атаман смотрел на меня в упор, и его губы растянулись в усмешке. Он понял мой взгляд.

— Два пая! — провозгласил Бурилом.

Толпа ошеломлённо выдохнула. По рядам прошел шелест. Два пая. Как старшему гридню. Как Волку. Вдвое больше, чем матерым мужикам на веслах. Для новичка, тощего мальчишки — это было неслыханно. Это был вызов всем старым порядкам и одновременно — признание.

Я сделал шаг вперед, чтобы забрать свое и тут тишину разорвал рык Волка:

— Стой!

Народ вздрогнул, головы повернулись. Волк стоял у своей кучи добра. Его лицо перекосило от бешенства, которое он больше не мог держать на цепи.

— Не трогай! — рявкнул он, выходя в самый центр.

Люди шарахались от него, давая место.

Атаман повернул голову. Его взгляд враз потяжелел и стал угрожающим:

— Ты чего лаешь, Волк? Мое слово оспорить удумал?

Волк остановился между мной и Буриломом. Развернулся к людям, тыча в меня пальцем:

— А ему за какие заслуги доля бойца⁈

Голос Волка гремел:

— Мы там кровь лили! Мы в сечу шли, под топоры чужие! А этот щенок что делал? За потесь держался? Деревяшку гладил, пока мужики под сталь лезли⁈ И за это ему два пая⁈ Как мне⁈ Как старым волкам⁈

Толпа зашумела. По рядам прошел злой ропот. Правда Волка была мужикам понятна и близка. Грязь, чужая кровь и риск порванного брюха — это работа бойца, за нее платят. По их понятию Кормчий… ну, он просто рулем ворочал.