Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 60 – Аурика Рейн

— Никодем, миленький, помоги довести. Бедная она у нас, бедная Альса, ей этот листок что нож под ребро, ты не спрашивай почему, просто поверь старой Мире.

Я вижу, как молодой архивариус смотрит на меня внимательнее, чем стоило бы. Как откладывает в своей чернильной голове имя "Альса" рядом с гравюрой, которую держат сейчас все гости в зале. Он ничего не говорит. Только подаёт мне руку, чтобы я не осела на пол, и в глазах его не любопытство, а что-то осторожное и считающее.

— Госпоже нужен воздух, – говорит он ровно. – За той дверью балкон. Там сейчас никого.

~

Балкон висит над зимним двором, и после жара зала морозный воздух бьёт по лицу, как пощёчина, отрезвляет. Внизу спит заснеженный сад, тот самый, где вчера меня водил Эрик. Над городом стоит крупная белая луна, и снег на крышах светится её светом. За спиной, за высокими дверями, глухо бьётся музыка и тёплый золотой гул, а здесь только холод, луна и моё рваное дыхание, белым паром уходящее в ночь.

Метка под перчаткой остывает медленно. Я кладу обе руки на ледяные перила и пытаюсь собрать себя обратно.

Двери за спиной открываются и закрываются. Музыка на миг становится громче, потом её снова отрезает. Я не оборачиваюсь. Мне и не нужно: метка говорит мне, кто вышел на балкон, ещё до того, как я слышу шаги.

Каэн останавливается рядом, у тех же перил, на расстоянии приличия. Здесь, на открытом холодном воздухе, вдали от тёплого зала, где в толпе спит цепь Велисы, связь между нами тише, безопаснее. Кажется, он это знает. Кажется, поэтому он и вышел сюда за мной: здесь наконец можно говорить.

Какое-то время мы оба молчим и смотрим на белый спящий сад. От него идёт пар изо рта, от меня тоже, и два этих облачка поднимаются рядом в лунном свете.

— Вам дурно от духоты, – говорит он наконец. Не вопрос. Пробный камень.

— От духоты, – соглашаюсь я.

— Я видел ваше лицо, когда вам подали листок. – Голос у него ровный, но под ровностью я слышу натянутую до предела струну. – Так не бледнеют от духоты. Так бледнеют, когда видят на чужом алтаре своё место.

Я молчу. Перила жгут холодом сквозь перчатки.

Он поворачивается ко мне. Лунный свет ложится на его лицо, на золото глаз, и в этом лице больше нет ни протокола, ни ровности, ни лорда-протектора. Есть только человек, который полтора года хоронил живую и больше не может притворяться, что не узнаёт её, стоящую перед ним под одной луной.

— Я устал, – говорит он тихо. – Очень устал притворяться, что не понимаю того, что понимаю. Сегодня целый зал смотрел сквозь тебя. Половина из них знала тебя прежде, и ни один не узнал. Будто всем им отвели глаза.

Он делает шаг ко мне, и между нами остаётся только холодный лунный воздух.

— А мне не отвели. Я вижу тебя с той минуты, как ты вошла в Зал претендентов, и сколько ни приказывал себе развидеть, не вышло. Так что здесь, под этой луной, можешь не лгать хотя бы мне.

Без обиняков. Без отступления.

— Кто ты на самом деле?

И я понимаю, что отступать больше некуда ни ему, ни мне.

Я не отвечаю.

Внутри меня рвётся наружу одно слово, моё собственное имя из его уст, но произнести его здесь, при дворе, под небом империи, значит подписать себе приговор. Я отворачиваюсь, чтобы уйти.

Он перехватывает мою руку прежде, чем я делаю второй шаг. Не грубо, но так, что не вырвешься. И прежде чем я успеваю понять, что он делает, он сдвигает с моего запястья длинную перчатку и срывает бинт.