Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 57 – Аурика Рейн

Когда я поднимаю глаза от подарка, то на миг ловлю в тёмном окне верхнего этажа дворца неподвижную фигуру. Свет за ней не горит. Но я знаю этот разворот плеч и знаю, что он смотрит на нас двоих внизу. Эрик ничего не замечает, желает мне доброй ночи и уходит. Фигура в окне не двигается, пока я не скрываюсь под сводами.

~

Каэн

Каэн стоит у тёмного окна без свечи и смотрит вниз, в зимний сад, где северный щенок Севрин уже второй час водит её между заиндевелых лоз.

Он говорит себе, что следит за безопасностью гостьи. Лжёт. Он следит за тем, как Севрин склоняется к ней, как она поднимает к нему лицо, как между ними легко, без единой трещины, без той раскалённой проволоки, что рвёт его самого изнутри всякий раз, когда она просто входит в комнату.

И его дракон, который восемь месяцев лежал под плетением мёртвой тяжестью, вдруг поднимает голову и рычит.

Даже не ревность. Ревность бывает у тех, у кого есть право. У него права нет. Он сам отдал его на алтаре, своей рукой, ради того, чтобы она жила. Это что-то старше и глуше: зверь видит, как чужой ходит вокруг того, что принадлежит ему по крови, и не может ни зарычать вслух, ни оскалиться, ни встать между. Каэн стоит у окна, вцепившись здоровой рукой в раму так, что трещит дерево, и впервые за полтора года чистая, дикая, бесправная ревность жжёт его сильнее, чем плетение на запястье.

Севрин даёт ей что-то. Она берёт. Дерево под пальцами Каэна лопается с сухим треском.

И всё же, если бы вырезать собственное сердце значило отпустить её живой и свободной с этим северным мальчишкой, туда, где её никто не травит, он вырезал бы его сейчас, не дрогнув. Беда в том, что это ничего не решит. Север не укроет её от того, что идёт по её следу. Укрыть её может только он, здесь, ценой её ненависти. Зверь внутри рычит и не желает слушать доводов. А Каэн слушает, потому что научился за полтора года.

Завтра, думает он. Завтра она будет тренироваться со мной. Одна.

~

Утром меня будят рано: лорд-протектор желает продолжить занятия. Один, на малом дворе.

Прежде чем я выхожу, Мира ловит меня в галерее, запыхавшаяся, и шепчет, озираясь:

— Никодем велел передать. Он рылся в записях про Виран, как ты просила через Лизу. И нашёл. Говорит, четыре века этих записей кто-то переписывал заново, поверх старых, и под новыми листами лежат другие. Говорит, если хочешь увидеть сама, приходи в архив, только тайно. За такими листами, говорит, приходят.

Я киваю, прячу это в себе и иду на двор.

Каэн ждёт меня там, и я сразу вижу, что он другой, чем вчера. Что-то в нём сместилось за ночь. Он смотрит на меня прямо, без прежней борьбы в лице, будто перестал спорить с чем-то внутри себя. Я не понимаю, что именно решилось, и это тревожит меня сильнее всякой угрозы.

Тренировки почти нет. Он бросает мне клинок, мы сходимся пару раз, и он бьёт жёстче, чем нужно, тесня меня к стене двора, пока я не упираюсь спиной в холодный камень.

— Севрин водил вас по саду до полуночи, – говорит он. Не вопрос.

— Он был любезен. Редкость при этом дворе.

— Что вы делаете в моём доме. – Голос у него низкий, и в нём нет уже ни верификации, ни протокола.

— Прохожу верификацию, лорд Драстар. Вы сами…

— А на самом деле.

Он стоит вплотную, клинок прижат к клинку между нами. Я слушаю его кровь, как привыкла. Вчера в ней был вопрос. Сегодня вопроса меньше, а больше чего-то тяжёлого и решённого, чему я боюсь дать имя. Если он понял, всё кончено. Я гоню эту мысль. Не может быть, чтобы понял: иначе он не молчал бы. Он не из тех, кто молчит, когда знает.