Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 55 – Аурика Рейн

Он не отвечает. Он не может. Я отхожу первой, потому что один из нас должен, и спиной чувствую его взгляд до самого края плаца.

Я иду к краю плаца сквозь расступающийся двор и снова натыкаюсь на то, чего не понимаю уже которую неделю.

В первых рядах стоят люди, которые меня знали. Лорд-камергер, что вводил меня в Зал Соединений полтора года назад. Две фрейлины, одевавшие меня к той несостоявшейся свадьбе. Старый церемониймейстер, учивший меня кланяться Совету. Они смотрят прямо на меня и не узнают.

Я изменилась, верно. Полгода падений в снег сделали меня жёстче и суше, скулы выступили, на брови и на скуле белеют тонкие шрамы, в чёрных волосах протянулась серебряная нить, а глаза теперь открыто отливают золотом, как у Высшей. Та мягкая испуганная девочка у алтаря и эта женщина с серебряным дыханием будто два разных человека. И всё же я та же. Камергер должен был бы вздрогнуть. Фрейлины должны были бы зашептаться. А они скользят по мне взглядом, как по чужой, с вежливым любопытством к новенькой, и тут же отводят глаза, и от этого равнодушия мне холоднее, чем было бы от ненависти.

Будто кто-то стёр меня из их памяти и поставил на моё место чужое лицо.

Велиса видела всё. Не полёт – на полёт ей теперь плевать. Она видела его лицо, когда он шёл ко мне, и видела, как он назвал бы меня по имени, если бы посмел. Когда я прохожу мимо её ложи, она улыбается мне одними губами, и в этой улыбке нет уже ни яда, ни игры. В ней холодный расчёт человека, который наконец понял, какую именно вещь нужно убрать.

Остаток дня дворец гудит. К вечеру по коридорам несут вино и поздравления; ко мне их не несёт никто, и я этому рада. Я сижу у себя, всё ещё пустая после полной силы, и пытаюсь не думать о том, как дрогнул его голос.

Поздно вечером в дверь стучат.

Стук не его. Не ровный, не уверенный в том, что откроют, а быстрый, лёгкий, дружеский. Я открываю.

На пороге стоит не Каэн. На пороге стоит высокий светловолосый мужчина в простом мундире северного покроя, с открытым лицом и тёплыми глазами, и улыбается мне так, будто мы знакомы сто лет.

— Госпожа Вайрон, – говорит он. – Меня зовут Эрик ан-Севрин. Я весь день любовался вашим полётом и понял, что не усну, пока не скажу вам, что не видел в небе ничего прекраснее. Простите дерзость. Вы не откажетесь от прогулки по вечернему саду с честным солдатом?

~

Каэн

В своих покоях Каэн стоит у тёмного окна и держит в руке кубок. Потом, без размаха, коротко, бьёт им о стену. Серебро мнётся, вино растекается по камню тёмным, как кровь.

Она жива.

Он повторяет это про себя, и слова не помещаются в голове, хотя он гонял их там весь день. Полтора года он знал, что метка тлеет, и знал, что это значит, и запрещал себе верить, потому что вера убила бы его вернее яда. Полтора года он считал сроки и прятался за расчётом, как за щитом. Сегодня щит сломался об одну петлю в небе.

Она жива. Она дракон. Высшая, в полной силе, какой он не видел ни разу за всю свою жизнь. И она вернулась сюда, в самую пасть, к Орвиду, под нос его цепи, к свадебному браслету, сделанному бог знает на чьей крови. Сама вернулась.

Какого дьявола она вернулась.

Полтора года двор шепчется, что лорд-протектор отверг безродную девчонку из гордости или из милости. Пусть шепчется. Правда тяжелее любого из этих слов, и он унесёт её с собой, если придётся. Он сделал на том алтаре единственное, что могло сохранить ей жизнь, и знал заранее, что платой будет её ненависть, и принял эту плату не дрогнув. Он отослал её без имени и без золота, и каждая монета, которую он ей не дал, была вырвана у него с мясом, потому что и золото, и имя оставляют след, а следа он не имел права оставить. Трус бежит от боли. Он шагнул в неё с открытыми глазами и стоит в ней каждый день полтора года, без надежды быть понятым. Это не трусость. Для труса это было бы слишком тяжело.