Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 54 – Аурика Рейн

Я выхожу на песок, и весь плац делается тих. Полгода я давила своего зверя, прятала серебро, держала метку под спудом, душила в себе всё, что рвалось наружу. Полгода нельзя было. Сейчас можно. Мне велено показать, кто я, и впервые за всё это время приказ совпадает с тем, чего я хочу.

Я отпускаю.

Трансформация проходит сквозь меня одной волной, без боли, как вдох. Чёрная драконица бьёт крыльями, и плац уходит вниз. Я поднимаюсь не кругами, а отвесно, вертикальной свечой, как поднимаются только Вайрон, и на высоте, где воздух режет холодом, разворачиваюсь и иду вниз по древним фигурам, которым учил меня Тордан, а его учила гора. Серебро идёт из меня длинной плотной струёй, и там, где оно касается воздуха, рождается иней и сыплется вниз сверкающей пылью на запрокинутые лица двора.

Я держу только одно: метку. Лечу в полную силу, но связь не отпускаю ни на палец, потому что внизу, в белой ложе, спит цепь, готовая поймать. Лететь во всю мощь и при этом не звать его – всё равно что петь во весь голос, проглатывая половину слов. Но я умею. Полгода училась.

Я захожу на последнюю фигуру, ту, что Тордан называл «петлёй первой матери», и слышу, как внизу Совет встаёт. Все четверо. Лорд Маркион стоит первым, и лицо у него такое, будто он увидел то, чего не видел с юности.

И в этот миг, на самой верхней точке петли, я чувствую в небе чужого.

Далеко, у северной кромки облаков, на пределе видимости, висит тень. Чёрная, тяжёлая, мужская, чужая. Дракон, которого я не знаю, и который пришёл смотреть на меня. Он не приближается. Просто висит и смотрит, как смотрят, запоминая. Через удар сердца тень уходит в облака, и её больше нет.

Я иду на посадку. И на песке, прежде чем успеваю обернуться человеком, нахожу взглядом гостевую ложу. Тордан больше не сутулится. Он сидит прямо, и единственная его рука сжата в кулак, и смотрит он туда же, где была тень.

~

Я оборачиваюсь человеком на песке, и колени едва держат меня после полной силы. Двор шумит, как штормовое море. И раньше всех, раньше Совета, раньше распорядителя, ко мне через песок идёт Каэн.

Он останавливается ближе, чем дозволяет любой протокол. Берёт меня за локоть, будто поддержать, и это первое его прикосновение при свидетелях.

— Вы пострадали? – спрашивает он.

Голос у него дрогнул. Лорд-протектор империи, чья речь не дрожала полтора года, спрашивает, не ранена ли горная дикарка, и голос у него рвётся посередине.

Я поднимаю на него глаза. И вижу, что всё кончено.

Он смотрит на меня так, как смотрят, когда последний камень встаёт в свод. Я вижу, как он складывает это у себя в голове, кусок к куску: полёт, которого нет ни у кого на его памяти, кроме одной; мой рост; то, как я держу плечо; короткий тик большого пальца к указательному; родинку на моём запястье, открывшемся из-под рукава в трансформации. И золото. После полной силы я не могу спрятать его: глаза мои сейчас открыто отливают золотом, как у него, как у Высшего. Двор это тоже видит, и по ярусам бежит новое слово, страшнее прежних: Высшая. Высшая Вайрон, живая.

Но Каэн складывает не это. Он складывает меня. Ту, кого держал за этот самый локоть полтора года назад. Ту, кого оставил у алтаря. Ту, кого схоронил в Сером лесу и оплакал по-своему, насухо.

— Я не пострадала, лорд Драстар, – говорю я ровно, и отнимаю локоть. – Благодарю за заботу.