Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 26 – Аурика Рейн

Я нажимаю.

— Каэн, — говорю в темноту.

Темнота молчит.

— Каэн. Я здесь.

Темнота молчит.

— Каэн, ты слышишь меня?

Темнота молчит.

Я стою и зову, и зову, и нить тянется, и никогда не возвращается. На той стороне пусто. На той стороне дверь закрыта так плотно, что мой голос разбивается о неё, как капля о камень.

Я просыпаюсь с холодным потом во всём теле и с привкусом железа на языке. Я уже не плачу по таким поводам. Я лежу на спине и смотрю в темноту, и в груди у меня что-то медленно остывает, словно угли, на которые перестали подбрасывать дров.

В третью ночь я вижу его спящим.

Большая кровать, чёрные простыни, тёмное дерево балдахина. Эту комнату я не узнаю. Меняли мебель, всё другое. Каэн лежит на спине, голый по пояс, и его грудь поднимается и опускается медленно, ровно. Он спит без сновидений, я это чувствую, и в его покое есть что-то ужасное, потому что для него мир уже устроен.

Рядом с ним, на другой стороне кровати, простыни смяты. Подушка вдавлена. Тонкий длинный волос, рыжевато-золотой, лежит на белой наволочке.

Кто-то здесь был. И, скорее всего, скоро вернётся.

Я стою у изножия кровати и смотрю на Каэна, и метка моя на запястье горит, тянется к нему, как ребёнок тянется к матери. Он не двигается. Не морщится. Не открывает глаза. На его собственной метке тонкое серебряное плетение, я вижу его впервые так ясно: пять колец, переплетённых между собой, как замок на двери, которую никто не должен открыть изнутри.

Замок поставил он сам.

Я понимаю это с такой же определённостью, с какой человек узнаёт почерк отца на письме.

— Каэн, — шепчу я, и шёпот мой беззвучный, потому что меня в этом сне нет, я только взгляд, только глаза, только присутствие. — Каэн, ты сам себя запер.

Он спит дальше.

Я просыпаюсь. На этот раз без жара, без всплеска метки. Просто открываю глаза в темноте и лежу. Что-то во мне закрылось этой ночью. Аккуратно встало на место и щёлкнуло, как замок. Я больше не буду звать его в снах. Я больше не буду тянуться через метку. Я больше не буду надеяться на ответ.

Я буду делать другое.

К четвёртой ночи я понимаю: больше не выдержу. Тело гудит весь день, как натянутая струна. Кожа на лопатке горит постоянно, ровным жаром, словно туда положили медную монету и не убирают. Слух обострился: я слышу мышей в подвале аббатства, шелест перьев голубя на крыше часовни, скрип кожаного ремня настоятельницы из коридора в трёх этажах надо мной. Запахи стали резкими, как лезвия. Хлеб пахнет так сильно, что отбивает аппетит. Воск свечи пахнет, как раскалённое железо. Силен пахнет землёй, сухой травой и чем-то ещё, тонким, древним, чему я только сейчас нахожу название.

Драконом.

В нём есть драконья кровь. Старая, разбавленная, дальняя. Но есть.

Я узнаю это, потому что узнаю саму себя.

Перед закатом я иду в скрипторий. Послушницы разошлись, дверь открыта, свечи догорают. Я отодвигаю занавеску, открываю дверь в тайную комнату, вхожу. Шкатулка стоит на нижней полке, там, где я её оставила. Я беру её обеими руками. Она тёплая. Раньше была холодной, дерево, латунь, а теперь тёплая, как живое существо, как птица, которую держишь в ладонях.

Прячу под платье, прижимаю к животу. Возвращаюсь в келью.

Луна за окном почти полная. Через несколько часов она поднимется в зенит, и тогда. Тогда.