Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 27 – Аурика Рейн

Я сажусь на пол спиной к двери. Шкатулка на коленях. Я не открываю её. Жду. Жду, пока поднимется луна. Жду, пока кровь во мне дойдёт до точки, после которой нет дороги назад.

Жар в лопатке нарастает. Мышцы сводит, тонко, как от долгого холода. Зубы стучат. Кожа на руках покрывается мурашками, и волосы на затылке встают дыбом, как у зверя, который чует другого зверя.

Я понимаю с предельной ясностью: я не выживу здесь. Стены аббатства гасят бонд, но они не выдержат того, что сейчас выходит из меня. Они либо лопнут, либо лопну я.

Мне нужно в лес.

Я ухожу из кельи босой.

Сапоги мешали бы. В сапогах слышен каждый шаг, в сапогах нога не чувствует пола, а мне сейчас нужно чувствовать всё. Платье серое, шерстяное, надеваю его поверх ночной рубашки. Шкатулка под рукой, прижата к рёбрам. Медальон на шее горячий.

Коридор спит. Магические светильники над дверями спущены на самый низкий накал, тусклые, как угли в остывшем камине. Я иду вдоль стены, той же боковой походкой, какой ходила по Драстар-холду. Шесть месяцев брака научили меня двигаться так, чтобы не встречать никого. Сейчас это умение пригождается снова.

Лестница. Кухонный двор. Прачечная. Боковая калитка, та, через которую возят дрова с зимней рубки. Узкая, кованая, с цепной щеколдой.

Силен стоит у калитки.

Он не оборачивается, когда я выхожу. Просто отодвигает щеколду, и калитка открывается беззвучно, словно петли смазывали этой ночью. Он отступает в сторону, пропуская меня вперёд. На нём старый плащ, серый, в нём он сливается с камнем стены. В одной руке у него фонарь без огня. В другой длинный посох.

— Силен, – шепчу я. Первое слово за несколько недель. Голос мой звучит чужим, хриплым.

Он подносит палец к губам. Качает головой.

И идёт за мной в лес.

Тропа узкая, я не знаю её, но Силен ведёт. Когда я останавливаюсь у развилки, он берёт меня за рукав и тянет правее, к двум камням, между которыми проход почти не виден в темноте. Когда я цепляюсь подолом за корягу, он наклоняется и освобождает ткань одним движением. Когда я почти оступаюсь на скользком корне, его рука уже там, у моего локтя, придерживает, отпускает.

Лес шумит. Не как столичный парк, аккуратно, гравийно, с шорохом подстриженных кустов. Этот лес шумит многослойно, тяжело: ветер в верхушках сосен, шорох опавшей хвои под ногами, треск веток, крики ночных птиц, далёкое уханье филина. И ещё что-то, низкое, басовое, чего я раньше не слышала. Как будто горы дышат.

Может быть, они и дышат. Я больше ничему не удивлюсь.

Луна выползает из-за хребта, полная, большая, серебряная, как монета, как чешуя, как имя моего рода. Она поднимается медленно, я чувствую её движение нутром.

Жар в лопатке становится невыносимым. Я останавливаюсь, прижимаюсь спиной к стволу сосны. Кора холодная, шершавая, и я тру плечом туда-сюда, словно зверь в попытке унять зуд. Силен ждёт в трёх шагах. Не подходит. Смотрит.

— Скоро, – шепчу я. – Уже скоро.

Он кивает.

Мы выходим на поляну. Круглая, не больше двух десятков шагов в поперечнике, окружённая старыми соснами и серыми валунами в человеческий рост. В центре поляны ровный плоский камень, как стол. На нём ничего. Но место помнит: я чувствую это. Здесь стояли до меня десятки таких же драконов и дракониц, чьё время пришло.